Welcome to Rio Bravo 76

Наши здешние дни - только карманные деньги, гроши, звякающие в пустоте, а где-то есть капитал, с которого надо уметь при жизни получать проценты в виде снов, слёз счастья, далёких гор.

Владимир Набоков, "Дар".

Дмитрий Быков — Сто Лет Odin'очества (Часть 6)

Фрагменты программы "Один" на Радио "Эхо Москвы"

 2 и 9 августа 2019 г.       Ведущий - Дмитрий Быков

 — Почему наиболее культовой фигурой русского рока стал именно Цой, а не гениальный Кормильцев?

Видите ли, я написал об этом целую статью («Асфальт на закате»). Не думаю, что она бы исчерпывающе ответила на ваш вопрос. Но Цой проще, Цой усвояемее, Цой – голос той окраины, которая в основном его и слушала. Кормильцев – слишком утончённый, чтобы быть популярным. Был в истории русского рока короткий период, когда самой популярной группой был «Наутилус», и этот период самый для меня интересный. И честно вам скажу, что я люблю Кормильцева больше, чем Цоя, а «Наутилус» больше, чем «Кино».

Но «Наутилус» – это очень символично – уже на альбоме «Родившийся в эту ночь», каковой был последним всплеском их творческой гениальности, их творческой активности, – уже на этом альбоме они сломались. Можно приводить массу причин, почему это случилось. Потому что Кормильцев и Бутусов поссорились с Умецким, потому что женщина вмешалась в их сложные отношения, потому что переезд в Москву оказался гибельным для группы – они оторвались от корней свердловской тёмной энергетики. Всё это можно бесконечно обсуждать, но на самом деле Советский Союз был сложной системой.

«Наутилус Помпилиус» – это группа последних годов Советского Союза, несущая его сложность. Кончился СССР – кончился и «Помпилиус». «Аквариум» в силу такой протеичности БГ это пережил, через тяжёлый кризис, и с помощью «Русского альбома» этот кризис отрефлексировал. Конечно, Цой – это голос новых времен, это голос страшной асфальтовой простоты, это голос ночи, которая сменила долгий советский закат.

«Наутилус» – это такой советский Серебряный век, это зеленоватое мерцание на окраинном закате города, такое сугубо маргинальное явление. А Цой – это уже не голос маргиналов, это голос большинства. И отсюда – тема войны, которая его так занимала. Стихи Цоя – они, собственно, и не стихи, это выкрики, конспекты. У него были прекрасные стихотворения, но, по большому счёту, Цоя любят не за них и не сложные его песни. Цой – это голос окраины, которая стала большинством; это голос аудитории, которая сама начала творить. Поэтому, собственно, его песни проще запоминаются. Цой – это голос большинства.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — Какой ваш любимый фильм у Хичкока?

«Vertigo», «Головокружение», конечно. Понимаете, для меня Хичкок – пример того, как автор сам себе ставит формальную задачу и её разрешение становится интереснее, чем триллер. Ну например, снять «Верёвку» четырьмя кусками. Да, там есть склейки, но они не видны невооружённым взглядом.

Там есть другие, совершенно грандиозные примеры, в «Птицах»: сцена в телефонной будке снята вообще без птиц, просто человек отбивается, а нам кажется, что птицы на него налетели. Николай Лебедев блистательно повторил это, сделав такой оммаж в «Поклоннике», в сцене в лифте, где вообще крови нет, а ощущение, что она потоками хлещет.

Хичкок решает задачу не столько метафизическую, сколько задачу формальную, но постановка себе этих формальных задач, демонстрация этих фокусов, несёт в себе больший моральный посыл, мне кажется, чем любые моральные высказывания мастера, высоконравственные.

Kim Novak   «Vertigo»   1958   Directed by Alfred Hitchcock

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — Как вы относитесь к творчеству Бернардо Бертолуччи? В частности, к картине «Конформист»?

«Конформист» – это очень хорошее кино, но оно мне ни духовно, ни формально не близко. Это что-то от меня далёкое. У Бертолуччи есть близкие и любимые мной картины - «Маленький Будда», «Мечтатели», некоторые куски «Двадцатого века». Бертолуччи – гениальный режиссёр, и тут спорить не о чем.

Но «Конформист» («El Conformisto»), при всём уважении к автору и при всей ненависти к герою, мне кажется, что это кино слишком эстетское и слишком формальное, а тема его слишком значительна для таких формальных упражнений. Грубо говоря, мне кажется, что в нём, что ли, недостаточно сильна авторская ненависть к явлению. И как всегда бывает в ранних картинах, слишком сильное желание высказаться по всем вопросам сразу и предъявить все свои умения.

Этот фильм мне кажется слишком изощрённым и многозначительным. Это моё заблуждение, считайте так.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — Согласны ли вы с Долиным, что Тарантино – не циник, а поэт и мистик?

Я с Долиным редко бываю согласен в оценке фильмов, он слишком профи. Скажем, в оценке последней работы Триера мы расходимся просто диаметрально. А вот в оценке Тарантино – да, мне кажется, что он добрый, сентиментальный, трогательный, мистичный, поэтичный. И что главная мораль, главный пафос его фильмов – это торжество примитивного добра над сложным и хитрым злом.

И этот же пафос я вижу в «Криминальном чтиве», которое совершенно не кажется мне шедевром и прорывом, и в «Джанго», который мне очень нравится, и в «Бесславных ублюдках», который мне очень нравится, и в «Восьмёрке», которая вполне себе милая вещь. Вообще Тарантино милый. Поэтому он так любит Пастернака, и школьники России так полюбили «Доктора Живаго» после того, как Тарантино съездил к нему на могилу.

Вообще я люблю Тарантино как человека, как режиссёра – в меньшей степени.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — Вопрос о рассказах Лимонова. Я столкнулась со сложной задачей: составить сборник его лучших рассказов для гипотетического перевода. Самым блестящим рассказом мне представляется «Двойник», и не самым, а просто превосходящим остальные с огромным отрывом. Включила бы я «Личную жизнь», «Coca-cola generation». Какие рассказы вы могли бы посоветовать?

Есть собственные лимоновские сборники, им составленные довольно придирчиво. Последние два сборника 90-х годов, которые выходили в харьковском «Фолио», если я ничего не путаю. Ну и в Москве они периодически печатались. Он сам составил двухтомник своей новеллистики с хорошим отрывом.

Я бы назвал рассказы «Обыкновенная драка», «Великая мать любви», «Mother’s Day», «Американские каникулы», потом венецианский рассказ – забыл, как он называется, – очень сильный. Нет, я бы у Лимонова отбирал менее критично. «Красавица, вдохновлявшая поэта» – безусловно. «Лишние люди», «Юбилей дяди Изи». Американские рассказы, конечно, все хорошие. «Дождь» – великолепный рассказ.

В парижском цикле есть трогательный рассказ про Ромена Гари, где объясняются причины его самоубийства. Я склоняюсь к той точке зрения, что у него рассказы лучше романов. Из романов лучший, конечно, «Дневник неудачника» и «Укрощение тигра в Париже». А вот грандиозные абсолютно рассказы он писал всегда. И я думаю, что написанный в последние годы рассказ «Смерть старухи», который потом стал частью романа, а сначала был напечатан отдельно, – это рассказ такого уровня, до которого всей современной литературе – соберись она вместе – коллективным прыжком не допрыгнуть.

Потому, ребята, чтобы писать, надо жить. Необязательно много ездить и много видеть. Нет, надо жить, проживая события на должной глубине, не прятаться от страданий, не прятаться от трагического. Лимонов не только не прячется, Лимонов культивирует трагическое и героическое в своей жизни. Иногда это смешно, иногда это гениально, а всё вместе это всегда явление искусства.

Как замечательно сказала Мария Васильевна Розанова: «В русской литературе было два чистых инструмента письма, которые всегда делали только то, что можно описать, и руководствовались только интересами литературы: это Розанов и Лимонов». Два очень умных человека, которые делают только то, из чего может получиться проза. И только с этой точки зрения их следует судить.

Из всего, что делает Лимонов, из всех его падений и взлётов получается литература высокого класса. А насколько это морально, пусть думают люди, которые не умеют писать. Вообще для литературы как раз и нужен, к сожалению, такой писатель в чистом виде, который стирает себя об жизнь, как мел стирает себя об доску. Это Синявский, это Розанов, это Лимонов. Человек, который совершает только те поступки, которые гипотетически могут привести к литературно сильным, литературно перспективным ситуациям, либо те поступки, которые можно описать. Вот такие чистые инструменты письма.

Селин был таким же, и Лимонов отлично это чувствует. Чтобы описать свои бездны падения, Селину надо было пасть. Я восхищаюсь издали такими людьми. Дело в том, что проза и поэзия устроены несколько по-разному. Поэту, чтобы услышать звуки небес и транслировать их, надо как раз себя сохранять, надо в жизни участвовать по минимуму. А прозаик, поскольку он стирает себя об жизнь, поскольку делает тексты из жизни, а не из неба, не из космоса, не из головы, – ему приходиться в жизнь нырять очень глубоко.

И вот таких писателей, которые себя стирают о жизнь, я могу назвать единицы в России. Мне кажется, был близок к этим фигурам ранний Сенчин, но он изменился. А из нынешних, пожалуй, некого назвать. Потому что остальные играют в жизнь, чтобы сделать игру, а не литературу. Получается тотальная имитация, имитация очень низкого качества.

А вот так жить, как живет Лимонов, – это такая довольно трудная задача. Это ведёт к необратимым психическим деформациям. И когда Лимонов поправляет очки или усы пощипывает, нельзя не увидеть острые безуменки в его глазах, те блестинки в глазу, о которых писал Розанов. Это, конечно, подпольный человек, и человек не очень – с нашей точки зрения – нормальный. Для литературы самый страшный эпитет – нормальная.

Рассказы у него очень качественные – «Обыкновенную драку» я ужасно люблю. Помните: «Я из слаборазвитой пока страны, где, слава богу, честь пока ценится дороже жизни… Поэтому я сейчас тебя буду убивать». Ой, нет, Лимонов – это любовь моя, и я всегда говоря о нём, испытываю эстетическое наслаждение. Не важно, что он про меня пишет и говорит, всё равно, он – образец чистого искусства, самого искреннего искусства. Просто ходит среди нас вещество искусства и творит литературу.

Что бы он ни делал, чем бы он ни занимался, каких бы иногда подлостей он ни совершал – идеологических или эстетических, – это не подлость в любом случае, потому что в основе подлости лежит корысть. А в основе действий Лимонова корысть только одна: сделать и это литературой тоже. И партию он делал литературой, и тюрьму он делал литературой, и революцию, – всё.

Ну рождаются такие люди. Как есть «псы войны» из его замечательного очерка в «Полковнике из Приднестровья», точно так же есть такие люди из литературы. Есть такие же охотники, такие же солдаты. Надо уметь целиком себя растворять в своём ремесле.

Edouard Limonov   1989   Photo by Lillian Birnbaum

Оригинал программы от 2 августа (полностью)

Оригинал программы от 9 августа (полностью)

Djac Graf, «Apostrophés», 2019

Bernard Pivot

Marguerite Duras

Авторская программа Бернара Пиво «Apostrophés» - разговоры о литературе и не только - шла на французском телевидении с 1974 по 1989 год. Гости к Пиво заглядывали самые разные: от зубров (Владимир Набоков, Норман Мейлер, Джон Ле Карре, Жорж Сименон) до охальников из Hara-Kiri и Charlie Hebdo.

Серж Генсбур представлял здесь своего «Евгения Соколова», Хельмут Ньютон - книгу фотографий «Femmes Secrètes», Бриджит Лаэ - мемуары «Moi, la Scandaleuse», а Чарльз Буковски за время прямого эфира успел накидаться в сопли и чуть не упал под стол. Неизменным было одно - что бы не происходило в студии, в финале любой программы Бернар Пиво задавал гостям вопросы из так называемой «анкеты Марселя Пруста».

В девяностые фишку с анкетой Пруста позаимствовали американские телевизионщики, а потом и Владимир Владимирович подтянулся...

Недавно во Франции вышла книга «Apostrophés», в ней собрано более 150 портретов гостей Пиво. Фотограф Djac Graf с 1983 года работал за кадром шоу и успел зафиксировать на плёнку плеяду литературных, киношных и музыкальных celebrity. Теперь все они оказались под одной обложкой.

Объём книги - 258 страниц  Тираж - 300 экземпляров.

Подробнее можно узнать здесь

Доктор Уильям С. Верховцев

Jean-Luc Godard

20 Photos

J Mascis ‎- Elastic Days (2018)

Беги, Ковальски, беги

 

А в подзорном окне какофония одуванчиков

И немая полынь как плата за откровенность

Егор Летов

Ким Гордон однажды сказала, что единственным, чего не хватило группе Dinosaur Jr, чтобы уделать вообще всех, был грамотный менеджер. И добавила, что второй альбом «динозавров» ну никак не хуже нирвановского «Nevermind». Кобейн выражал им респект, Sonic Youth признавали за ровню, а вот как следует наследить в музыкальном мейнстриме почему-то не вышло.

Сейчас вокалист Dinosaur Jr Джей Маскис (матёрый седовласый дядька с неизменной хитринкой в глазах) стал похож на застрявшего во времени психоделического гуру-шестидесятника. Артисты подобного толка годами упорно гнут свою линию и в конце концов заслуживают звание культовых.

В одном окопе плечом к плечу с Маскисом держат оборону японский самурай Кавабата Макото и сибирский партизан Егор Летов (в последнее время внешнее сходство Егора и Джея стало просто пугающим). И пусть музыка этих соратников по рок-н-ролльному фронту иногда довольно сильно разнится, идеологически и ментально они на одной стороне.

Можно вспомнить и Лоуренса Джакоби, психиатра-неформала из затерянного в канадских лесах города Твин Пикс. Того самого доктора Джакоби, что носил разноцветные очки, лечил поехавшего миллионера Бена Хорна, играл с ним в оловянных солдатиков и попутно создал альтернативную историю, в которой возглавляющий войска конфедератов генерал Ли вчистую громит полчища северян.

Новый альбом Джея Маскиса - сам по себе альтернативная история. Он может медитировать на шоссе, на которое ещё не осели клубы пыли, поднятые белым «доджем» Ковальски (проезжайте мимо, любители мультипликационных пингвинов, это  д р у г о й  Ковальски). А после рассказать поучительную story о том, как рептилоид Джей презрел рёв моторов и пошёл летать феечкой в страну синих вершин.

В «Elastic Days» Маскис показывает возможный путь, по которому могла бы развиваться карьера таких отъявленных нонконформистов как Курт и Егор. Следующую ступень за «Unplugged in New York» и «Зачем Снятся Сны». Мелодичную гитарную музыку, сыгранную взрослым человеком. Big badaboum, конечно же, forever, но ведь и среди сосен, куда не пробиваются лучи солнца, можно иногда увидеть небо. А какое оно - цвета мяса или похожее на кофе - пусть каждый решает сам.

В двадцать лет недопитая бутылка водки, найденная утром в холодильнике, воспринимается как нонсенс. В тридцать - как вызов. В сорок - как норма. Уинстон Черчилль со своими баснями про молодых революционеров и поживших консерваторов имел в виду примерно то же самое, да вот незадача - водке он предпочитал армянский коньяк и никогда не слышал песен группы Звуки Му.

Впрочем, ранних Dinosaur Jr и теперешнего Джея Маскиса он тоже не слышал.

Номинация: А вот и не вымерли велосирапторы!

Слушать также: Stephen Malkmus & The Jicks — Sparkle Hard

Бывший лидер Pavement продолжает играть умеренно задорный инди-рок для воскресных поездок за город. Одну песню дуэтом с Малкмусом поёт Ким Гордон.

Доктор Уильям С. Верховцев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 Top Albums of the year (2018)

 

Adán Jodorowsky ‎ —  Esencia Solar

Blaine L. Reininger  —  The Blue Sleep

Bobby Beausoleil ‎ —  Voodoo Shivaya

Chris Carter  —  Chemistry Lessons, Vol. 1

Donny McCaslin  —  Blow

Graham Coxon ‎— The End of the F***ing World (Original Songs and Score)

Graham Massey & Umut Çağlar  —  Kicked From The Stars

Hollie Cook — Vessel of Love

Holly Golightly  —  Do The Get Along

J Mascis  ‎—  Elastic Days

Jimi Tenor  —  Order of Nothingness

Lee Hazlewood’s Woodchucks  —  Cruisin’ For Surf Bunnies

Mina  —  Maeba

Schlammpeitziger  —  Damenbartblick Auf Pregnant Hill

Sweet Robots Against The Machine  —  3

 

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

J Maskis     2011     Photo by Jay West    

Harry Dean Stanton, 2013 (Photos by Michael Buckner)

Я раньше больше смеялся, да и вообще делал больше вещей, исключая писательство. Теперь я пишу, пишу и пишу, с годами всё больше, танцуя со смертью. Хорошее представление. По-моему, материал не плох. Однажды они скажут: «Буковски мёртв». И тогда меня по-настоящему признают и повесят на вонючем фонарном столбе. Ну и что? Бессмертие — глупое изобретение живущих.

Вы видите, что вытворяют скачки? Они рождают эти строчки, блестящие и удачные. Последняя синяя птица поёт. Всё, что бы я ни сказал, звучит прекрасно. Потому что я играю. Слишком многие осторожничают. Они учатся, они учат и они проигрывают. Условности лишают их огня.

Я отлично себя чувствую, здесь на втором этаже со своим «макинтошем». А по радио звучит Малер, он скользит с такой лёгкостью, ну вы знаете, иногда нужно обязательно послушать. Я получаю колоссальный заряд энергии. Спасибо, Малер, я слишком много брал у тебя, мне никогда не вернуть.

Я много курю, много пью, но я не могу много писать, строки сами плывут, я прошу ещё, они прибывают и смешиваются с Малером. Иногда я специально останавливаюсь. Я говорю: «подожди, ложись спать или посмотри на своих 9–х кошек или посиди с женой на кушетке».

Так что я или на скачках или за «макинтошем». А потом я нажимаю на тормоз и паркуюсь, чёрт побери. Некоторые люди пишут, что мои книги помогли им выжить. И мне тоже. Книги, розы и 9 кошек.

Здесь есть маленький балкончик, дверь открыта, мне видны огни машин на автостраде, ведущей к Южной Гавани. Никогда не останавливаются. Вереница огней. Все эти люди. О чём они думают? Мы все умрем, вот это цирк. Казалось бы, мы должны возлюбить друг друга, но нет. Мы запуганы обыденными вещами, мы проглочены Ничем. Продолжай, Малер. Ты сделал эту ночь чудесной. Не останавливайся, сукин сын. Не останавливайся.

Чарльз Буковски,  1991 г.

Марио Бава. Последний человек

Marisa Mell   Danger: Diabolik   1968

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Автор - Алексей Коленский    Опубликовано в альманахе «Другое Кино» № 25,  2008 г

Рядовые волшебники подобны гостям, которые являются с тортом и исчезают вместе с ним. Хлопает дверь, просыпаются дети, находят крошки, а пенять некому. Человек смертен, пища тленна («духовная» прежде «земной»), Феллини улетел и не обещал вернуться. Единственным утешением остаются люди с тортом в голове – они еще мнутся в прихожей, а даже дети уже понимают: праздник приходит с человеком и остается с человечеством!

Эти гости остаются с нами и тогда, когда стол и дом исчезают в толще памяти. Такие праздники у 10-й музы случаются нечасто, один из них называется Марио Бава – радиоактивный гений, оказавший повсеместное влияние на современный жанровый кинематограф.

Имя засветилось на заре века кино – отец режиссера ретушировал кадры с первой национальной кино-дивой Элеонорой Дузе, ставил спецэффекты постановочным фанабериям «Quo Vadis?» и «Кабирия» (1913-14 гг.), возглавлял созданный Муссолини Институт света и спецэффектов – Istituto LUCE. С 5 лет крошка Марио мечтал о карьере художника, в 15 ассистировал папе Эухенио, в 20 мастерски ставил свет, к 30-ти снимал для Росселини, Пабста и Рози.

Итальянское кино конца 50-х напоминало пасторальный лужок, кокетливо зеленеющий в тени восходящих кумиров фестивальной интеллигенции. Киноиндустрия вертелась в паре дюжин волосатых рук, заказывавших «как в Голливуде», но быстрее и дешевле. Среднестатистический итальянец посещал кино 5 дней в неделю. Фильм, бюджет которого не превышал 80 тыс. долларов, гарантировал двойную прибыль. Успех диктовал постановщику путь между наковальней гламура (мелодрам с «белыми телефонами» и пеплумов, рассчитанных на заокеанский прокат) и молоточком лубка (душевных комедий Тото и Сорди).

Сверх славы оператора и мастера оптических эффектов, к 40 годам Бава заработал репутацию доброго лекаря, реанимирующего любую безнадежную постановку. В ряду прочих оказался и амбициозный проект его друга Риккардо Фреда, бросившего съемки из-за отказа продюсера увеличить финансирование. Это был первый звуковой итальянский хоррор. Бава доснял «Вампира» (I vampiri, 1956) за пару дней вместо 12. К зрителю эта картина, совершенная во всем, кроме обаятельно-неуклюжего сюжета, добралась не сразу. Тем не менее, именно «Вампиру» суждено было стать первым коммерческим «фильмом ужасов», не отмеченным каиновой печатью «авторского поиска».

Разыскивая похищенную деву, юный репортер проникает в закулисья солнечного Парижа - в обжитые упырями аристократические особняки. Финальная встреча с бестией обставлена как романтическое свидание, барочные покои не имеют ничего общего с угловатыми пещерами немецких экспрессионистов, свободны от ломаных линий и агрессивных аксессуаров…

Вскоре этот жанр назовут джалло (желтый – по ассоциации с бульварным чтивом).

Susy Andersen     I tre volti della paura     1963

Таинственным источником и единственным субъектом джалло так и останется пристальный крупный план, рожденный вкрадчивым, лениво-вальсирующим движением объектива, его зачарованным блужданиям, растерянному скольжению по поверхности вещей… Это взгляд злоумышленника, ищущего новых жертв в криминальных хрониках. Схваченные им персонажи скованы ужасом, они делаются неуклюжи, мнительны, инфантильны, женственны… Их засасывает кошмар – это повод проскользнуть вслед за ними за край тьмы и обнаружить там собственное лицо – «Лицо страха», «Маску демона» (La maschera del demonio, 1960).

Именно так Бава назвал свой первый авторский шедевр, вдохновленный гоголевским «Вием». Злобную ведьму и невинную жертву в ней сыграла актриса, лицо которой рассекло надвое средневековое орудие пытки – «Маска демона». Позднее мастер не удержался от соблазна опробовать магические чары на территории пеплума. Получились две сюрреалистические костюмные сказки «Калтики – безумный монстр» (Caltiki – il mostro immortale, 1959) и «Волшебная лампа Аладдина» (Le meraviglie di Aladdino, 1961). Поквитавшись с крупным форматом, он снял визуальную феерию «Геркулес в призрачном мире» (Ercole al centro della terra, 1961) и вернулся в настоящее…

Визуально и стилистически «Девушка, которая слишком много знала» (La ragazza che sapeva troppo, 1962) напоминает «Вампира», но, по сути, является дерзкой насмешкой над классикой, то бишь Хичкоком. Сюжет демонстративно отсылает к его излюбленным темам. Прилетевшая в Рим юная американка становится свидетельницей чудовищного убийства. Ленивые детективы и галантный репортер не находят следов преступления и списывают убийство на небогатое воображение Норы. Девушка же подозревает всех подряд, загадочный Рим – объект ее треволнений.

В финале Нора встречает собственную старость – жалкую психопатку, ветхую жертву гротескных маний. Это и есть убийца… Воображение невинной Норы – это магический кристалл, умножающий зло, которое отнюдь не растворяется в акте финального разоблачения.

Через год Бава снимает цветной альманах, который до конца жизни будет считать своим идеальным творением «Черная суббота» (оригинальное название «Три лица страха» - I tre volti della paura). Это вольная экранизация литературной классики (Алексея Толстого, Чехова и Мопассана) и самый издевательски-злобный джалло-триллер. В первой новелле аноним терроризирует девицу телефонными звонками, но сам же становится жертвой своих угроз. Путешественник, спасающий красавицу от родственников-упырей, входит в семью возлюбленной. Похитив кольцо у покойной старухи, служанка обручается с ее злобным призраком.

Примеряя чужую судьбу и плоть, персонажи поджариваются на адском гриле своих тайных преступлений, обугливаются радужными светофильтрами, цепенеют в гримасах торжествующего Зла. Тщетны надежды на Подвиг, Спасение и Благо, остается лишь Искупление – глаза и руки мастера. Ужас пошляка – идеальное признание, на которое может рассчитывать скромный художник.

Дьяволы киноиндустрии искалечили «Три лица…» монтажными ножницами, абортировали оригинальную музыку, обесцветили и обезличили, переименовав в «Черную субботу». Бава дал симметричный ответ – переквалифицировался в футуриста, позаимствовал сюжет модного голливудского хита «Оно» (1958) и открыл джалло-фантастический фикшн «Планета вампиров» (Terrore nello spazio, 1965), где мертвые астронавты оживают на безымянной планете затем, чтоб воспользовавшись оболочкой («Маской») живых вернуться на Землю.

Terrore nello spazio / Planet of the vampires   1965

Следующий фильм Бавы большинство синефилов почитают вершиной его творчества. Во всяком случае, именно «Операция «Страх» (Operazione paura, 1966) вдохновила самый лаконичный и выразительный шедевр Феллини - киноновеллу «Тобби Дэммит» (альманах «Три шага в бреду») и выдающийся джалло британца Ника Роуга «А теперь не смотри!» с Дональдом Сазерлендом и Джулией Кристи.

Вдохновляясь «Дурным семенем» Мервина Ле Роя, мастер опрокидывает сюжет «дитя идет в мир и ад стоит за ним». Обывателей ветхого городка охватывает эпидемия самоубийств. Парадоксальным образом, это опереточное жертвоприношение приносит достойный плод. Но важно не что несет взрослым взор призрачной крошки-василиска, а к чему он остается слеп. К живым, испаряющимся из живописных закоулков подобно буквам на тлеющей странице. Жизнь в любых ее формах – вот подлинное Другое для этого малолетнего Демона.

К середине 1960-х итальянскому кино было уже не до кокетства. На костях слезоточивого неореализма настоялись горько-коммунистические драмы, расцвели потливые полицейстики (police-stick), запылали спагетти-вестерны, завибрировали все еще подпольные образцы сексплуатации (sexploitation). На этом сочно-тропическом фоне Бава прощается с моцартианским десятилетием. Он отходит от джалло, снимает спагетти («Дорога к Форту Аламо», La Strada per Fort Alamo, 1964, и «Ринго из Небраски», Ringo del Nebraska, 1966), пеплумы («Ножи мстителя», I coltelli del vendicatore, 1966), переживает потерю отца Эухенио, друга и постоянного редактора Марио Серендрея, расстается с гениальным ассистентом съемок (в полном смысле слова соавтором) Убальдо Терцано…

В 1968-м он возвращается в жанр с первым итальянским джалло-боевиком «Дьяболик» (Diabolik) - экранизацией комикса о неуловимом и бессердечном преступнике. В начале 70-х его визуальный стиль делается менее ярким и контрастным, более статичным и драматичным… «Кровавый барон», «Луиза и дьявол» (Gli orrori del castello di Norimberga, Lisa e il diavolo, 1971-72) блестяще завершают эпоху классического джалло, оставаясь неиссякаемым источником вдохновения для пылких последователей.

Неожиданно-празднично в фильмографии позднего Бавы вспыхивают «Пять кукол для августовской луны» (5 bambole per la luna d'agosto, 1970) – звонкая пощечина буржуазным выродкам (аналогичным жестом спустя 5 лет стал ретро-реквием Пазолини «Сало или 120 дней Содома»). Впечатляющий итог творческого пути - «Бешеные псы» (Cani arrabbiati, 1974), фильм-легенда, одним названием завороживший Квентина Тарантино и выпущенный на экраны уже после того, как разноцветные гангстеры успели разнести по планете славу нового певца насилия.

Завещание Бавы пролежало в сейфе продюсера долгие 22 года, пока сын режиссера Ламберто ни выкупил материал отца и не довел его до большого экрана. Дело житейское: художник обогнал время, время не простило художника, но… опомнилось и оставило за ним последнее слово.

Еще при жизни Бавы планета джалло поросла палаческими виллами Фульчи, кровоточащими палаццио Ардженто, цветущими кладбищами Соави… Но истинно магическое влияние Бава оказал на парней, никогда не стремившихся к индивидуальной застройке своего горизонта. Это ведущие солисты современной киноиндустрии – Роман Полански и Ник Роуг, Кен Рассел и Дэвид Линч, Мартин Скорсезе и Дэвид Кроненберг, Тим Бартон и Квентин Тарантино воздвигли кино-вселенные, имеющие единственную общую черту – склонность цитировать скромного итальянца, твердившего, что все его фильмы – дерьмо…

Letícia Román   La ragazza che sapeva troppo   1963

Mike Patton & Jean-Claude Vannier - Corpse Flower (2019)

Ассасины Цветочного города

 

Мой рот как помойная яма, глаза как цветы

Злые-злые глаза мои как цветы

Пётр Мамонов

Майк Паттон сообщил о выходе совместного альбома с французским композитором Жаном-Клодом Ваннье, известным по сотрудничеству с Сержем Генсбуром. Пластинка получила название «Corpse Flower» и выйдет на паттоновском лейбле Ipecac 13 сентября 2019 года.

Майк Паттон: «Впервые мы встретились с Жаном-Клодом в 2011 году. В Hollywood Bowl случился концерт-посвящёние Генсбуру, именно там мы и познакомились. Во время первого разговора меня сразу же покорила одна черта его характера - насколько пристальное внимание Жан-Клод уделяет деталям. Для таких, как он, не существует мелочей, в этом мы похожи. Я всегда высоко ценил его как композитора и аранжировщика, но когда узнал как собеседника, уважение к этому человеку усилилось во сто крат.

Практически сразу мы начали обсуждать какой-нибудь совместный проект, но тогда не сложилось. Через много лет я написал ему, Жан-Клод вспомнил нашу давнюю договорённость и с радостью согласился поработать вместе. Мне по душе получившийся результат - искры от альбома летят во все стороны».

Жан-Клод Ваннье: «Можно сказать, мы работали по переписке. Я посылал в Америку черновые наброски песен, Майк отслушивал их и добавлял свои наработки. Случалось такое, что я ёрзал от нетерпения, поглядывая на часы в ожидании ответа от Паттона. Он классный композитор (вы уж поверьте, мне есть с кем сравнивать) со своим особенным взглядом на музыку. Майк брал мои сочинения за шиворот, хорошенько встряхивал и буквально выбивал из них что-то новое и очень непривычное.

Думаю, излишне напоминать про уникальные вокальные возможности Паттона, а так же про его едкое чувство юмора. Вместе мы записали искренний, сильный и красивый альбом. Мне кажется, что это начало прекрасной дружбы».

Работа над альбомом проходила в студиях Лос-Анджелеса и Парижа. Вместе с Майком Паттоном записывались Смоуки Хормел и Джастин Мелдал-Джонсен (оба много лет играли с Беком), а так же легендарный джазовый барабанщик Джеймс Гадсон. В Париже к Ваннье присоединились ветераны французского прог-рока Бернар Паганотти (экс - Magma), Дидье Малерб (экс - Gong) и множество других музыкантов (Bécon Palace String Ensemble, перкуссионист Даниэль Чамполини, etc.)

Все песни для «Corpse Flower» сочинили Паттон и Ваннье, за исключением открывающей альбом «Ballade C.3.3» - её текст взят из поэмы Оскара Уайльда «Баллада Редингской тюрьмы». Уайльд написал «Балладу...» во Франции, где приходил в себя после двушечки, выписанной лондонским трибуналом. «С.3.3» - таков был номер на его тюремной робе.

На данный момент в сети доступны к прослушиванию две песни с альбома - «Chansons D'Amour» и «On Top Of The World». На «Chansons D'Amour» снят видеоклип (режиссёр: Эрик Ливингстон).

Жан-Клод Ваннье: «В детстве я был до смерти напуган любовными балладами. Эти эстрадные певцы, обожающие поддать мелодраматизму, и дрожащим голосом зарядить про увядшие цветы и безумных Офелий... Я слушал их песни и представлял себе первобытный варварский ритуал, где вместо куплетов - яростный вой истосковавшейся от воздержания глотки, а вместо припева бьёт фонтаном кровь. В общем, всё, как в прекрасном и токсичном видео на «Chansons D'Amour».

Со временем я и сам влипал в великое множество любовных историй. Это оказалось гораздо хуже детских кошмаров. Оставьте романтику продавцам цветов. Любовь - дешёвый уличный балаган, кукольное представление, а мы в нём всего лишь марионетки, до конца своих дней обречённые отбиваться от обвинений в преступлениях, которых даже не совершали».

Обложка альбома - Kenro Izu

Доктор Уильям С. Верховцев


Mike Patton                                     Jean-Claude Vannier

Nico, 1963


Christa Päffgen (16 October 1938 — 18 July 1988)

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Криста взяла с тумбочки Библию; перед сном мама обычно читала несколько страниц вслух, будто сказку Андерсена, порою пугаясь того, что слышала; Криста открыла «Песнь песней» и, подражая матери, стала шептать, скорее вспоминая текст, чем читая его:

Вот зима уже прошла, дождь миновал, перестал;

цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей;

смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, прекрасная моя возлюбленная, выйди!

Голубица моя в ущелии скалы под кровом утеса! Покажи мне лицо твое, дай услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо приятно.

— Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете.

— Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями.

Доколе день дышит прохладою и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор.

— На ложе моем ночью искала я того, кого любит душа моя, искала его и не нашла.

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла…

Криста слизнула со щёк слёзы острым, кошачьим языком (почему у всех женщин одинаковые языки? У мужчин… У Пола он лопаточкой, жёлтый от курева), поднялась, быстро, как-то даже лихорадочно оделась и вышла на улицу; не бойся, сказала она себе, ты живёшь в свободном городе, здесь нет немцев, нет комендантского часа, иди, куда хочешь, иди в центр, сядь в кафе и закажи себе чего-нибудь выпить, ведь иначе не уснуть, нет ничего страшнее привычки, как ужасно, когда любовь делается привычной…

В аптеке на углу улицы Грига старенькая бабушка в хрустящем халате и с серебряными, несколько даже голубоватыми волосиками, прижатыми к черепу сеточкой, продала ей снотворное: «Оно очень лёгкое, утром вы не ощутите усталости, милая девушка, но лучше всё же к нему не привыкать»…

В кафе было полно людей, отчего-то больше всего моряков; Криста слышала шум, смех, пьяные разговоры, музыку; это ещё ужаснее — присутствовать на чужих праздниках: вроде как на собственных поминках…

Вернувшись домой, она завела будильник и приняла две таблетки, но уснула только под утро…

Юлиан Семёнов,  «Экспансия - III»  1990 г.

Messer Chups, Amsterdam BeatClub, July 5th 2019 (Volume 1)

Ir. Vendermeulen,  Rockin Eugene (back),  Guitaracula,  Zombierella

All Photos by Jacqueline Reboir

Олег Гитаркин / Guitaracula

Светлана Нагаева / Zombierella

Ir. Vendermeulen

Евгений Ломакин / Rockin Eugene

Источник фото - Instagram Amsterdam BeatClub

Синтра, Португалия (Часть 2) / Sintra, Portugal (Volume 2)

Дон Барбозу с последнего фото чувствует себя прекрасно. У него siesta.