Welcome to Rio Bravo 76

Наши здешние дни - только карманные деньги, гроши, звякающие в пустоте, а где-то есть капитал, с которого надо уметь при жизни получать проценты в виде снов, слёз счастья, далёких гор.

Владимир Набоков, "Дар".

Marcello Mastroianni, 8½ (1963) Photo by Peter Basch

Федерико Феллини: Меня часто спрашивают, не является ли Марчелло моим alter ego. Нет, для меня Марчелло - актёр, который может выполнить с безукоризненной точностью всё, что мне надо, как акробат в цирке. Когда мы не работаем вместе, мы практически никогда не видимся. Возможно, по этой причине у нас идеальная дружба и каждый может думать, что другой всегда к его услугам.

Мне очень хорошо работается с Марчелло, особенно в тех случаях, когда его персонаж находится в двусмысленном положении. Он и в фильме, и в то же время вне его. Во всех картинах, что я снял с Марчелло, его роли - как эхо друг друга. Предполагается, что его герои - интеллектуалы. В кино, на сцене и даже в книге трудно изобразить интеллектуала, потому что это человек, у которого есть внутренняя жизнь. Он много думает, но мало действует. У Марчелло всё это есть, он убеждает тем, что не реагирует на события, а как бы наблюдает за ними.

Он всегда много ел. Я обратил на это внимание, потому что чувствую естественную симпатию к людям с хорошим аппетитом. Всегда понятно, видишь ты перед собой просто обжору или человека, который получает от еды истинное наслаждение. Во время съёмок я изо всех сил стараюсь, чтобы он сбросил вес, стал более одухотворенным и обаятельным. Если он играет человека, которого мучают внутренние сомнения, я хочу видеть на его лице отражение этих мук, а не выражение довольного жизнью кота, только что полакомившегося рыбкой и сметаной.

После того как я бросил курить, меня всегда раздражает, когда кто-нибудь курит рядом, а Марчелло курит постоянно. Думаю, он выкуривает не меньше трёх пачек в день и очень этим гордится. Бросать он и не собирается. Но когда я прошу его перестать курить, он сразу же гасит сигарету. Правда, тут же машинально закуривает следующую.

Он очень естественный. Играя, он никогда не волнуется. А нервничает только в тех случаях, когда его зовут на телевидение, где ему приходится рассказывать о своей игре. Иногда мне кажется, что он меньше волнуется перед камерой, чем в обычной жизни.

Нам не нужно объясняться друг с другом. Мы слышим то, что не договаривается до конца. Иногда между нами такое понимание, что трудно отличить то, что мы произносим, от того, что думаем.

Лу Рид — «Подарок» (Рассказ)

«Подарок» - рассказ, написанный Лу Ридом в начале 60-х во время учёбы в Syracuse University и записанный The Velvet Underground для их второго альбома «White Light / White Heat» (1968)

Перевод - Павел Покровский

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Уолтер Джефферс был на пределе. На дворе стояла середина августа, а это значило, что они с Маршей не виделись уже больше двух месяцев. Два месяца, и всё, что он получил – это три крохотных письма и два дорогущих звонка по межгороду. Да уж, когда четверть закончилась, и она вернулась в Висконсин, а он в Локуст, штат Пеннсильвания, она клялась ему ни с кем не встречаться. Она бы всего лишь периодически гуляла с кем-нибудь, но это так, чтобы просто развеяться. Марша оставалась верной…

Но совсем недавно Уолдо начал волноваться. Долгое время его мучала бессоница, и если ему в одну из таких злополучных ночей и удавалась заснуть – ему снились одни кошмары. Пробудившись, потный Уолдо путался в своём клетчатом одеяле; слёзы текли по щекам его хотя бы при одном единственном видении его драгоценной, но растерзанной похотью Марши – ему снилась как она, оббуханая, в порыве оргии забывает о своей клятве и отдаётся в сексуальном экстазе в руки какого-то неандертальца… Такие мучения были за гранью человеческой выдержки.

Сны, видения о неверности Марши преследовали Уолдо. Жгучие мысли о её похождениях впились в его воспаленный разум – Уолдо думал об этом беспрестанно. Они, все эти кобели, на самом-то деле и не знали, какая она, замечательная Марша, тонкая душевная организация, а один он, бедняга Уолдо, всё это прекрасно понимал. Он знал её до самых глубоких глубин её души, и он всегда бы узнал свою любимую по походке. Он всегда смешил её. Ей нужен был он, а он был не рядом.

О-у-у-у – выл Уолдо…

И вот, в среду, ещё до начала парада ряженых – национального американского праздника, Уолдо закончил стричь соседский газон Эдельсонов за 1.50$ - обычная летняя халтурка – и, придя домой, первым делом проверил почтовый ящик, надеясь получить хоть весточку от Марши. В ящике, кроме рекламной мишуры местной алюминиевой компании, к сожалению, ничего не было… но они хотя бы писали ему.

Вроде это было новое Нью-Йоркское отделение, их слоган гласил, что “ваша посылка может отправиться в любую точку мира”. Гениальная мысль озарила его голову… Всё равно у него не было столько денег, чтобы добраться до Висконсина на колёсах, и поэтому – почему бы не отправить себя бандеролью? Это было до глупости просто – и никто, кроме Уолдо, не догадался об этом! Срочная экспресс-доставка!

На следующий день Уолтер отправился в супермаркет за приготовлениями. Он купил достаточно изоленты, он захватил степлер, среднюю коробку, которая бы пришлась как раз ему в пору. Рассуждая, герой-любовник пришёл к выводу, что с минимумом багажа он добрался бы с должным комфортом. Пару дырок для воздуха, воды, немного еды – и чем он хуже туристов, переправляющихся, как сельди в банке, на своих дабл-декерах?

В полдень пятницы Уолтер был готов. Он аккуратно упаковал себя; почтовики согласились забрать его в три часа. Уолдо прицепил со всех стороны наклейки с пометками “Осторожно, хрупкое”, и, свернувшись калачиком в губчатой резине для мягкой посадки, он пытался представить в уме удивление и радость на лице его красавицы Марши... вот она открывает дверь, видит посылку, оставляет на чай курьеру, раскрывает коробку, из которой выпрыгивает её принц – Уолтер. Она бы поцеловала его, а потом бы они, наверное, пошли в кино. Если бы Уолдо догадался об этом раньше! Внезапно грубые руки грузчиков схватили его хозяйство, то есть коробку, и кинули в грузовик. Он с грохотом шлёпнулся в угол машины и наконец отправился в путь.

Марша Бронсон только-только завила волосы. Выходные прошли просто чумово, и ей понадобилось время, чтобы понять, что столько пить больше ну никак нельзя. Но Билл, красавчик Билл, был так мил с ней. Когда всё закончилось, он сказал, что всё равно её уважает и ценит, и в конце-концов это был просто зов природы, и всё-таки; о, нет, нет, он не любил её – он чувствовал влечение к ней. Чёрт возьми, они ведь взрослые, так что почему бы и нет? Чему бы Уолдо мог научиться у Билла, ой-ёй! Но история с Уолтером, казалось, закончилась ещё сотни лет назад , а по факту – два месяца после каникул.

Шайла Кляйн, лучшая-прелучшая подруга Марши, миновав веранду, вошла к ней на кухню. Они были в родительском доме Бронсонов.

- О май гад, за окном так льёт!

- Точно, на душе прям кошки скребут…

Марша затянула ремень на её шелковом новом халатике, который она прикупила на распродаже. Шайла провела пальцем по рассыпанным дорогам зернистой соли на кухонном столе и, причмокивая, облизнула палец.

- Знаешь, это типа полезные таблетки – регулируется солевой баланс в организме – и доктор мне их выписал… - она сконфузилась – но от них меня воротит.

Марша тем временем начала трепать себя под подбородком – она увидела это упражнение по телевизору, оно якобы держит кожу в тонусе, не давая скапливаться в этой зоне жировым отложениям

- Ой, и не говори…

Она легко поднялась со стула и подошла к раковине, откуда достала бытолчку с розовыми и белыми витаминками.

- У меня у самой.. Хочешь? Типа лучше стейка, или ещё чего…

Маша нагнулась, чтобы достать до колен, но не вышло. Мешал живот.

- Всё, к дайкири я больше не притронусь.

Сдавшись, Марша теперь присела у маленького столика, на котором лежал телефон.

- Может, Билл позвонит? – бросила она невзначай Шайле. Шайла догрызала очередную кутикулу.

- После такой ночки мне казалось, что вы типа всё… вместе…

- Знаю, знаю… блин, он как хренов осьминог – облапал там и сям.. – Марша подняла свои дряблые ручонки, словно отмахиваясь.

- В конце концов просто уже не было сил с ним бороться… и, знаешь, он ведь ничего до этого – был учтивым и приятным… ни в пятницу, ни в субботу… так что в каком-то смысле я ему и задолжала. Ну, ты поняла… - нервно почесываясь, она закончила.

Шайла хихикала, прикрыв свой ротик ладошкой.

- Нет, ты не поняла… и мне ведь тоже этого хотелось… - и Марша оглянулась по сторонам, словно их кто-то подслушивал. Словив минутную неловкую тишину, две подружки громко расхохотались.

В дверь позвонили. Слышался грузовичок мистера Джеймсона, курьера из почтового отделения Кларренса Дарроу. Когда Марша открыла в удивлении дверь, старик, как настоящий джентельмен, помог ей внести посылку в дом. Расправившись с квитанциями и бумажками о получении, она наградила курьера всего 15-ю центами, что остались после маминой получки.

- Такая большая… Что думаешь, от кого? – Шайла спросила подругу.

Марша, сцепив руки в замок за спиной, не знала, что ей ответить. Она тупо глазела на потрёпанную коричневую картонную коробку, со всех сторон облепленную наклейками.

- Без понятия… - наконец, выдавила она.

А внутри коробки лежал наш Уолдо, вне себя от радости. Заслышав знакомые голоса, он стал отсчитывать минуты, секунды до долгожданной встречи.

Шайла, противная Шайла, поскоблила коробку свежесделанными розовыми ногтями, и посоветовала Марше найти бирку с адресом отправителя.

Сердечко Уолдо заколотилось. Скоро…

А Марша тем временем обошла коробку и нашла заветную надпись.

- Боже мой, это от Уолтера!

- А, этот дебил… - разочаровавшись, процедила Шайла.

Уолтер, услышав это, ничуть не расстроился. В его рту пересохло от ожидания, и он, как затаившийся тигр, ждал, когда настигнет свою крошку-антилопу.

- Все равно открой, не отправлять же назад. Может, он чё-то богатое сподобился привезти.

Но это оказалось не настолько просто, насколько казалось. Приятельницы обступали эту своеобразную крепость со всех сторон, пытаясь поддеть изоленту то кухонными ножницами и вилками, но ничего не выходило. Упаковано, что называется, на совесть…

- Блять, никак… чё он так её заделал???

- Да уж… да тут отбойный молоток нужен, чтоб её открыть! – согласилась Марша.

- Блин, да и поищи ты уже чё-нибудь…

Перерыв всю кухню, Марша, миновав горы использованных отброшенных ножей, вилок и ложек, нашла только маленькие маникюрные ножнички, которые уж точно никуда бы не сгодились… вдруг, минут 15 спустя, она вспомнила, что её отец был тот ещё любитель инструментов – он хранил целую коллекцию разных пил, лобзиков и всяких других прибамбасов внизу, под кухней, в подвале. И Марша ринулась туда.

- Лучше ничё не нашла… на, я устала... – сказала Марша, плюхнувшись в пушистое креслице у духовки, и была такова. Эта легкая пробежка совершенно выбила её из сил.

В руках Шайлы, чуть более бойкой и выносливой из них двоих, оказался огромный острый резак для отделки металлических листов. Наконец, Шайла вновь попробовала поддеть изоленту снизу, но для такого манёвра было слишком мало пространства – и лезвие было слишком толстым, и изолента плотно прилегала к картону.

- БЛЯТЬ! Да черт его побери… - прорычала со злобой миледи, но и секунды не прошло, как лицо её озарила коварная улыбка

- Я, кажись, придумала…

- Что? Как?

- Смотри! - Шайла с победоносным видом приложила палец ко лбу, мол, вот я умница.

Уолдо, подарочек Марши, трепыхал от волнения и ожидания. Пот сочился из него ручьями, но предвкушение пересиливало весь дичайший дискомфорт, который он испытывал от нахождения в этом ящике. Он чувствовал, как сердце подступило уже к самому горлу. Уже вот-вот..

Шайла поднялась, и процокала на своих каблучках прямо к середине этой здоровенной посылки. Она пригнулась, и, обхватив резак двумя руками, сделала глубокий вдох, размахнулась и вдавила остриё прямо посередине коробки – сквозь изоленту, картон, губчатую резину, пластик, упаковку и – скртч! – череп Уолтера Уоттерса, который раскололся, как орех, и расплавился, словно масло под горячим ножом. Алые тонкие струйки ритмично пульсировали вниз по его лицу, расползаясь вниз и исчезая в лучах ласкового утреннего солнца.

Scary Monsters и Владимир Георгиевич Сорокин

David Bowie   The Elephant Man   1980

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — Нельзя ли лекцию о новом романе Сорокина?

 — Новый роман Сорокина только что дочитан и здесь передо мной лежит. Он понравился мне меньше «Метели». «Метель» была гораздо лиричнее и как-то пронзительнее. А в общем и целом, чтобы свои впечатления как-то уложить, мне понадобится, я думаю, ещё какое-то время. Андрей Архангельский когда-то предложил вместо «Сорокин написал новый роман» говорить «Сорокин написал ещё один роман». Действительно, варьируются все прежние темы, не меняется манера, даже лексика. Есть совершенно пронзительные куски.

Мало кто, как Сорокин, умеет, подобно Линчу в «Человеке-слоне», заставить полюбить монстров. Эти так называемые бути, мутанты — на что они уродливые и даже неантропоморфные, а как-то привыкаешь и полюбляешь. Как писателей-мутантов в «Голубом сале» — монстры, но их так жалко. Да и вообще все монстры Сорокина очень сентиментальные. Это в нём откуда-то из глубокого советского детства, когда мутант Чебурашка всем нам безумно нравился.

Если говорить как-то про роман в целом, понимаете, мне сейчас присуща такая острая тоска по литературе живых человеческих эмоций. В романе Сорокина на большей части его протяжения их нет. Там герои действительно фантомны, и как-то ни проникнуться к ним, ни сопереживать им никак не получается. При том, что придуманы они иногда очень хорошо. Но в них не веришь, с ними не соотносишься. Вот в писателей-мутантов, выделяющих голубое сало, ещё можно было поверить. Они были описаны с высокой долей сострадания. Или в маленьких лошадок в «Метели». А здесь всё-таки некоторый перебор именно по части фантазма.

Но Сорокин всегда интересен — это бесспорно. Просто тот образ будущего, который там рисуется, настолько далёк от настоящего, настолько экзотичен и расчеловечен, что у меня чаще всего не получается сопереживать. А мне хотелось бы, я по этому соскучился.

В остальном — ну что? Если забыть о том, что это Сорокин, это такая крепкая футурологическая фантастика — далеко не первого ряда, но симпатичная. Но мы же Сорокина любим не за это. Мы его любим либо за изобретательную садическую жестокость, либо за очень точное пародирование, за великолепные стилизации. А фантастика у него, мне кажется, всегда немножко смахивала на изобретение велосипеда, как вся «ледовая» трилогия. Но всё равно это любопытно. По крайней мере, читая, не скучаешь. Я, может быть, посмотрю, что мне будет нравиться через неделю.

Дело в том, что написать в России что-то принципиально новое очень трудно. Что можно угадать в сегодняшней России? Прогноз у Сорокина уже дан 10 лет назад — «будет ничего». Точнее, 15 лет назад. Видите, время-то как спрессовывается. В стране, где не происходит ничего принципиально нового, очень трудно написать принципиально новую прозу.

Дмитрий Быков   программа «Один»   Эхо Москвы   23 апреля 2021 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Сергей Мазаев   «Копейка»   2002   Режиссёр: Иван Дыховичный


Игги Поп — Я никогда не верил в искренность праведников

Iggy Pop   2016   Photo by Miller Mobley

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Когда я лежал в психушке, мой психоаналитик дал мне совет, которым я часто пользуюсь. Он сказал: «Прежде чем что-то делать, подумай, сможешь ли ты из этого выбраться». Этот совет принёс мне много пользы.

У каждого поколения есть своя бунтарская музыка, и живёт она всего пять лет, но никак не четверть века. Хуже всего, если бы я сейчас звучал, как на самой первой своей пластинке.

Когда мне исполнилось сорок, я начал брать уроки актёрского мастерства. Занимался вместе с кучкой тупых моделей, ходил на кастинги в нью-йоркские театры. Раз за разом мне отказывали. Наконец меня взял Скорсезе. Постепенно я начал получать роли на телевидении. Это были дурацкие рекламные кампании, которые никто не видел.

У меня до сих пор нет чувства, что я всего добился. Я всё время неудовлетворен. Чувство, что чего-то добился, возникает у меня, только когда слушаю какую-нибудь из своих мелодий, и мне нравится. Остальное эфемерно.

На появление панков я реагировал лучше, чем на появление хиппи. Более того, я никогда не любил «настоящих» панков. Я никогда им не верил, да и сейчас не верю. Те же The Clash старались сделать мир более политически корректным, но только если вы продолжали покупать их пластинки.

Несколько лет назад я выступал в Барселоне. Мне стало скучно, и я прыгнул со сцены. Врезался в парня и почти что проломил себе башку. Пришлось отменить десять выступлений

Конфликты мне не по душе, я неагрессивен в жизни. Люди используют слово «конфронтация», чтобы описать то, чем я занимаюсь в музыке, но жизнь и сцена — всё-таки разные вещи.

Я переехал в свой новый дом в Майами из плохого района города, где становилось всё больше и больше кубинских ублюдков всех мастей и расцветок, которых засылал сюда Кастро в 1980-е. Тут никто в меня не стреляет и никто не беспокоит. Моя жизнь вполне похожа на жизнь в Нью-Йорке 1970-х годов.

Я просыпаюсь рано, в полседьмого, в семь. Завтракаю, читаю, слушаю блюз или Колтрейна или Майлза Дэвиса. Принимаю свою таблетку от стресса, как делают бабушки с дедушками. Делаю кофе, но если я в Майами, то моя замечательная жена делает мне чудесный кубинский кофе и сок.

Я никогда не верил в искренность праведников, и никогда не играл «праведную» музыку - я всегда любил более ёрнические музыкальные проекты.

Активный секс оставляет слишком мало места для всего остального в жизни. Если раньше мои сексуальные претензии можно было смело сравнить с политической партией, то сейчас - это всего лишь одна из партийных ячеек.

Что касается будущего, то я надеюсь, что людям всё так же три-четыре раза в год будет нужен старпёр с безумной физиономией для какого-нибудь фильма. Или баритон для баллады. Или для наложений. Или для рекламы.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

21 апреля 1947 года в городе Максигон, США родился Джеймс Ньюэл Остерберг-младший, более известный как Игги Поп.

Женщина в красных сапогах / La Femme aux bottes rouges (1974)

Режиссёр: Хуан Луис Бунюэль   В ролях: Катрин Денёв,  Фернандо Рей,  Адальберто Мария Мерли,  Жак Вебер,  Хосе Сакристан,  Лаура Бетти

Сын великого Луиса Бунюэля собрал для своего сюрреалистического фильма команду, с которой был рад работать его отец: актёры Катрин Денёв и Фернандо Рей, сценарист Жан-Клод Карьер. И замутил историю о всепобеждающей силе творчества.

Начинающая писательница Франсуаза Леруа случайно видит, как издатель Марк спрашивает о её новом романе у торговца книгами. «Она пишет логично и увлекательно», - говорит издатель. Франсуаза решается познакомиться с издателем и отправляет ему письмо. Но за девушкой следит пожилой и, судя по всему, очень богатый господин Перро, который вмешается в естественный ход событий.

Загадочный господин Перро, используя разные предлоги и моделируя жизненные обстоятельства, собирает в своём особняке Марка, Франсуазу и художника, который - то ли друг, то ли любовник писательницы. Перро очень любит трехуровневые шахматы и вызывает на бой прекрасную гостью. Но успех логики на шахматной доске не означает победы в жизни над тем же соперником.

Замечательное, гипнотическое кино, которое, впрочем, противопоказано людям, обделённым воображением. Фернандо Рей замечательно играет буржуа, который строит из себя мецената. Но его герою интересны не столько произведения искусства, сколько провоцирование творцов. Катрин Денёв нестерпимо прекрасна в роли Франсуазы Леруа, обожающей красные сапоги. Её героиня живёт в мире, где реальность, сновидения, мечты, воспоминания, фантазии – неразделимы и одинаково важны.

Андрей Скоробогатов / Ancox

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Catherine Deneuve   La Femme aux Bottes Rouges   1974

La Femme aux Bottes Rouges / The Woman with Red Boots   1974

Fernando Rey   La Femme aux Bottes Rouges   1974

Jacques Weber & Catherine Deneuve   La Femme aux Bottes Rouges   1974

La Femme aux Bottes Rouges / The Woman with Red Boots   1974

Laura Betti   La Femme aux Bottes Rouges   1974

La Femme aux Bottes Rouges / The Woman with Red Boots   1974

Catherine Deneuve   La Femme aux Bottes Rouges   1974

Прошу, убей меня! Once upon a time in Leningrad

Вячеслав Бутусов: За полгода, что я болтался в Питере, со мной много чего произошло. К примеру, непреднамеренное самоубийство. Третье по счёту. Я вляпался в такую историю по пьяни… Началось с того, что пошёл на вокзал провожать Костю Кинчева. Народу много было. Ты Рикошета знаешь, да? Он, как старый десантник, показал мне какой-то приём, и мы мощно ударились головой о поребрик. Но он как десантник смог сгруппироваться, а я – нет. После этого со сдвинутой башкой я ещё купил пузырь водки и, решив всё это дело добить, контрольный выстрел сделать, приехал в гостиницу «Советская»…

На следующее утро я проснулся в номере. Сразу понял, что мне очень плохо – но внимания на это не обратил: это было привычное по тем временам состояние. А обескуражило меня то, что я весь в крови был. Я лежал на кровати, залитой кровью, а пол покрыт тонким слоем битого стекла. Я на карачках добрался до ванной и взглянул на себя в зеркало. И увидел ужасающую картину: левый глаз у меня вылез, а полчерепа было вдавлено внутрь. Я так понимаю, люди, с которыми я имел неосторожность познакомиться, били меня ногами, графинами, ещё чем-то. Сейчас копаться в этом бессмысленно. Я ведь не помню ничего. Потому что у меня память после этого отшибло вообще, я мог только предполагать, как развивались события.

Олег Гитаркин (Нож для фрау Мюллер): Все наши концерты в TaMtAm были дикими. Но я запомнил особенно один, когда мы вышли в фойе после того, как отыграли, и увидели, что просто весь пол залит кровью. Не лужица, а просто озеро такое неглубокое из крови. Пока мы играли, один панк порезал голову, разбив окно головой, и вот из его головы хлынул фонтан крови. И кто-то зачем-то полил его ведром воды! И всё это смешалось на полу и выглядело очень странно. Мы, помню, обрадовались. Типа вот какой хороший концерт получился.

Андрей Кагадеев (НОМ): Какой-то хрен из одесской филармонии слабо представлял, что мы за группа, и позвал играть вместе с Тальковым. На первом концерте в какой-то деревне мы выступили с программой «К чортям собачьим!». Там несколько деревень собралось, председатели колхозов и так далее. А мы вышли и запели: «Я есть инопланетный жрец!» и так далее. После концерта осатанелый организатор говорит: «Я думаю, что вы выступали пьяными. Председатель колхоза уже бумагу на вас пишет. Но я могу этому делу хода не давать. Только вы за это выступать больше не будете». Я ему: «Пошёл ты! Давай ход чему угодно». А тут Тальков приходит и говорит: «А какого хрена они выступать больше не будут? Это, значит, я должен играть за них? А у меня фонограмма на 40 минут. Так что иди ты на хуй!». И мы отправились с Тальковым дальше.

Антон Белянкин (2ва Самолёта): Самый весёлый концерт - на дискотеке «Праздник» в МДМ. Там нужно было выйти всего с одной песней под фонограмму, то есть певцу нужно петь, а остальные просто ходят, изображают участие. Ну и мы подумали, что не будет ничего страшного и решили поэксперемнтировать с грибами. В МДМ из дым-машины разлили глицерин по сцене, а сцена там металлическая, цельная. Ну и мы, значит, с грибами. Я делаю шаг и еду на жопе через всю сцену в противоположный угол. Подбегаю, толкаю Вадика Покровского, и он тоже катится через всю сцену. Так мы все и катались. А из динамиков музыка какая-то идёт. Вадик услышал, что музыка-то наша, успокоился и стал подбрасывать радиомикрофон. Он его подбрасывал-подбрасывал - ждал, когда подойдёт время петь - и в итоге уронил в зал. Сконфузился слегка. Техники ему вынесли новый микрофон - на этот раз уже на шнуре, на всякий пожарный. Покровский взял микрофон и стал его красиво так вращать на шнуре, включил в концерт элемент шоу и очень лихо засадил микрофоном об пол. В общем, так и не спел.

Алексей Лазовский (2ва Самолёта): Пока Вадик Покровский устраивал своё супершоу, на сцену выскочил какой-то негр из зала. Ему, наверное, так понравилось наше выступление, что он стал жонглировать палками, помогать нам. Своё шоу устроил. Я на это смотрел-смотрел, а потом взял и через бедро его бросил. А поскольку глицерин кругом, то и он поехал, и я поехал. Потом по этому глицерину приехали охранники и стали нас бить. Уже по-настоящему.

Вячеслав Бутусов: Глянув в зеркало, я первым делом вот что сделал: прямиком из ванны прошёл через комнату, открыл окно, глянул вниз с 10-го этажа – и сказал себе: вот подходящий выход из ситуации! Прыгнуть – и всё. Я ещё пожалел, что у меня пистолета с собой не было. Красиво было б, если б я ещё и застрелился. Но я соображал, что, если шмякнусь, вряд ли кто поймёт, что со мной произошло раньше. Всё будет на одном качественном уровне. Все подумают, что глаз вылез при падении. И череп расплющился тоже. Я же архитектор, я думаю о композиции, чтоб всё было в ансамбле. И тут зазвонил телефон. Я снял трубку, а мне говорят: короче, быстро собирайся, мы сейчас за тобой заедем, и на студию. Работать.

Они очень быстро приехали, увидели меня и увезли в больницу. Я туда на месяц загремел. А у них такая штука, она втыкается в голову, под кость, и там расправляется, как зонт – и этим зонтом поднимают вдавленные участки черепа. Ну, я ещё ничего. А там были люди, которым вообще паззл собирали из головы. Они ходили в хоккейных масках, как доктор Ганнибал Лектер, и не могли рот открывать, у них же всё на струбцинах. Так они через трубочку пили портвейн, как эстеты. Я полежал там месяц и сбежал. У меня голова была многоцветная, там синее, зелёное, серо-буро-малиновое, так что я ходил в тёмных очках.

Игорь Мухин — «Колбасы» (Борис Гребенщиков, Ленинград, 1986 г.)

— У вас сегодняшняя?

— Да.

— Как там в Ливане?

— Да всё по-старому, кажется. Бомбят.

— Варвары...

— Обнаглели совсем. А арабы эти ни черта не воюют.

— Да. Они привыкли, что мы за них всё делаем.

— Не в этом дело. Евреев больше.

— И армия лучше. Америка для них миллионов не жалеет.

— Что ни месяц — то война какая-нибудь. Ирак с Ираном тоже не поделили что-то.

— Время поганое какое-то.

— Аааа... воевали всегда. И будут воевать.

— А евреи прямо по женщинам, по детям хуярят, не стесняются...

— Ты потише с выражениями...

— Про спорт нет ничего?

— Ничего особенного...

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

— А балкончики ничего.

— Хорошие балконы. Широкие.

— И потолки, наверно, большие, высокие.

— Да. Тогда на потолках не экономили.

— Точно. А щас на всем экономят.

— Ага.

— Тогда, я помню, как первое апреля — удешевления, понижения, понимаешь, цен.

— А щас наоборот — дороже и дороже.

— Да. А всё Сталина ругали.

— А у нас только могут — ругать.

— А он войну выиграл, страну укрепил. И дешевле всё было. Мясо дешевле. Водка три рубля. Даже меньше.

— И порядок был.

— Конечно был. На двадцать минут опоздаешь — судят.

— Кажется, на пятнадцать.

— На двадцать. Моя жена покойная однажды через Урал бежала, по льдинам, чтоб на завод успеть. Автобус сломался, она побежала. Вот! А кто теперешний побежит?

— Да, смешно сказать.

— Вон мастер знакомый говорил, я, говорит, захожу в раздевалку, а там в домино вся бригада зашибает. Я им — а ну идите работать! А они — матюгом.

— Работнички. Только пьянствовать и умеют.

— А вот посадили бы всю бригаду, и другие почесались бы.

— Почесались бы, а как же.

— А то — пьянствуют да прогуливают.

— И воруют. Все продавцы воруют.

— Ещё как! У них всё есть, всё! А на прилавках — пусто.

— Конечно, у них клиентура своя. Ты мне, я тебе.

— А нам — фигу с маслом.

— Я однажды пошёл жаловаться на продавщицу, нахамила мне, зашёл к директору, а там своя очередь — колбасу копчёную берут!

— По своим, значит.

— Ага, по своим. Я говорю, а ну, давайте мне! А то всех заложу к чёртовой матери! Злой был, как чёрт. Так что ж — дали!

— А куда они денутся. Они ж трусы все.

— Дали два батона, как миленькие.

— А я так вот подхожу однажды к мяснику, говорю, мне килограмма три хорошего мясца бы. И подмигнул ему.

— Вынес?

— Вынес, а как же? Рубль сверху дал ему. А куда денешься? Ко мне тёща приехала из Кировограда. Кормить-то надо.

— Конечно.

— А при Сталине разве творилось такое?

— Порядок был.

— Порядок. И все работали на совесть.

— Ещё как. Нормы перекрывали.

— А сейчас слесаря уволить не могут: права не имеют.

— А главное — уволят, а на его место кого?

— Некого, конечно.

Владимир Сорокин   «Очередь»   1983 г.

Предостережение святой блудницы / Warnung vor einer heiligen Nutte / Beware of a Holy Whore (1971)

Eddie Constantine & Hanna Schygulla   Beware of a Holy Whore, 1971

Lou Castel   Warnung vor einer heiligen Nutte / Beware of a Holy Whore, 1971

Magdalena Montezuma   Beware of a Holy Whore, 1971

Eddie Constantine   Beware of a Holy Whore, 1971

Lou Castel & Rainer Werner Fassbinder   Beware of a Holy Whore, 1971

Eddie Constantine & Hanna Schygulla   Beware of a Holy Whore, 1971

Warnung vor einer heiligen Nutte / Beware of a Holy Whore, 1971

Lou Castel  Eddie Constantine  Hanna Schygulla   Beware of a Holy Whore, 1971

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Ханна Шигула: Я с самого начала почувствовала, что он был «моим» режиссёром, хотя общего у нас было не слишком много: ни удовольствия от тех же развлечений, ни тех же взглядов на жизнь, кроме разве что глубокой любви к лабиринту противоречий… но одновременно всё это вместе, хотя мы никогда по-настоящему не говорили, ни об общем, ни о разделяющем. Не могу припомнить, чтобы когда-либо спрашивала РВФ о том, почему же любовь «холоднее смерти», хотя для меня любовь – это, скорее, нечто противоположное.

Кроме того, при его способе режиссуры всё происходило чаще всего без дискуссий и разъяснений. Он делал всё харизмой. Где бы он ни появлялся, атмосфера менялась молниеносно, в хорошую или дурную сторону. Подобно тому, как негативы опускают в ванночку с проявителем, он вынес на свет многое, что до того было невидимо. Резкое свечение яда или скрытые нежности. Когда он заходил на съёмочную площадку, по рядам прокатывался шёпот: «Achtung! Колдун идёт!». Нам оставалось надеяться, что он в хорошем настроении и не нуждается в адреналине.

Поскольку РВФ и сам актёр, ему нравилось при возможности слегка показать какую-нибудь роль. Прежде чем снимать сцену, он сам занимал позиции камеры и актёров, чтобы получить те кадры, которые к этому моменту уже были у него в голове или скорее в форме маленьких чёрно-белых быстро нацарапанных рисунков… и пока он обходил по траектории актёров, он при этом слегка набрасывал - иногда чуть карикатурно - то, что хотел от нас получить. И всегда бормотал: «Как-то вот так, а может, и по-другому».

А мы были его марионетками, в которых он мог вызвать своего рода собственную жизнь, потому что между петлями его ткани оставался зазор, определённая небрежность, из-за которой он при всех манипуляциях мог позволить разным вещам просто происходить самим по себе. Иногда он говорил: «Пожалуйста, ещё раз. На мой вкус, слишком нарочито». Или слышалось ровно обратное: «Мне не нравится. Слишком естественно, нормально». А Жанне Моро он говорил просто: «Just be great».

Поначалу, если ему во время съёмок что-то удавалось, РВФ скакал, как счастливый ребёнок. Позже у него был равнодушный и хищный взгляд императора, который позволял себе роскошь оживлять свои фантазмы и заставлял их танцевать перед собою, будучи одновременно властителем и рабом своей одержимости (которую сам он называл формой душевной болезни). Он проживал свою жизнь на окольных путях фильмов, делал один фильм за другим, без остановок. Возможно, за этим стояла скука человека, который слишком хорошо умел манипулировать и которому всё больше и больше не хватало неожиданного.

Но мог ли кто-либо из нас рассмотреть Фассбиндера по-настоящему? Каждый носит с собой свою тайну, а возможно, и свою смерть. Его тело нашли ночью, возле мерцающего пустотой экрана TV, в окружении инструментов его ремесла - листов, карандашей и набросков сценариев. Под конец он работал над множеством проектов одновременно. Он умер таким молодым из-за того, что очень спешил? Или очень спешил, потому что знал, что ему суждено умереть молодым? В последнем интервью, всего за пару часов до смерти и уже в полном изнеможении, он сказал: «Кажется, нужно пройти через ад, чтобы оказаться в лучшем мире…».

Перевод Александра Филиппова-Чехова