Welcome to Rio Bravo 76

Наши здешние дни - только карманные деньги, гроши, звякающие в пустоте, а где-то есть капитал, с которого надо уметь при жизни получать проценты в виде снов, слёз счастья, далёких гор.

Владимир Набоков, "Дар".

Штрогейм

Erich von Stroheim   Sunset Boulevard (1950)   Artwork by Fabian Ariel Costa

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Есть просто лицедеи, а есть артисты. Много более чем суетливые сменщики масок, эти матёрые человечища, глыбы, архетипы во плоти даже не играют роли, а с первозданным и нерушимым спокойствием гения сподвигают роли играть себя — всякий раз убедительно и блистательно.

Я бы о них хотел написать книжку, да кто ж её издасть.

Артисты такие, в общем, скорее, не есть, а были: природа современного кино не позволяет никому из молодых актёров выпендриваться, а какой же истинный артист без гонору и безумства?

Безумствовать нельзя: будь винтиком, крутись что есть сил в пределах задуманного в очередном добротном механизме, сошедшем с конвейера во все стороны пыхтящей и дымящей фабрики грёз. Раньше, когда конвейер ещё дребезжал, всё было не так: мощные старики, о которых я говорю, привыкшие, что каждая фильма держится на индивидуальности и харизме, не просто не боялись, но обожали выходить за пределы, нарушая правила и регламенты.

Они и в жизни не следовали стереотипам: посмотрите на деда Жерара, что до сих пор выхлёстывает по чёртовой дюжине бутылок в день. Монументальная и хищная красавица Анита Экберг, дай бог ей здоровья, нарочито разбухла и опростилась не по-толстовски, а именно по-жераровски, с головой уйдя в алкогольную эстетику безобразного.

Непревзойдённый и сногсшибательный Луи де Фюнес обитал во мрачном замке, осаждённый, бродя по тёмным коридорам, подобно призраку испанского гранда; милостию божией мушкетёр и Фантомас Жан Марэ предавался однополой любви с пожилым драматургическим пэдэ; Джереми Бретт, лучший в мире Холмс, мучимый жестокой депрессией, наплевал на все остальные роли, предпочитая театр; Капучине, голодная черноволосая женщина с обжигающей грацией вороны, была одержима идеей суицида, и даже три любимых кошки, единственные подруги, не смогли её спасти от этой навязчивости.

Те, кому приходилось иметь дело с Голливудом, той самой непомерно разросшейся фабрикой №1, бунтовали против неё не на шутку. Капризный enfant terrible Марлон Брандо, прирождённый вредина и эксцентрик, устраивал маститым режиссёрам, инженерам от фабрики, такие спектакли, что они, волком воя, забывали о спектаклях плановых. Ленивый голландский гений Рутгер Хауэр, легко делающий обласканных фабрикой звёзд одним движением брови или мизинца, нарочито и символически ушёл в категорию «Б», заявив, что в самом слове «Голливуд» сосредоточено всё, что он отрицает. Лучший из голливудских весельчаков, искромётно сиропный Робин Уильямс, как мы знаем, вовсе покончил с собой, но духу трагедии, заключённому в подлинном артисте, не изменил. Это вам не брэд питты какие-нибудь и не джонни деппы.

Про Эриха фон Штрогейма большинство в наших краях не слышало. Между тем, он относится именно к тому легендарному, уходящему в небеса первому эшелону великих творцов кино. Одна из самых ранних и самых загадочных пташек, начинавший ещё в немом кино, фон Штрогейм распознал опасность конвейера задолго до всех прочих бунтарей, когда и конвейера-то не было. Он стал первым борцом с Голливудом, стремясь уничтожить кинотерминатора в его логове и зародыше, безбашенно буйствуя в самом логове чужих; но никто, даже он, уже не мог в этом преуспеть.

Неповторимый, ни с кем не схожий типаж, верёвочный трагик, лопоухий злодей, ходульный волокита, фанфарон, аристократ, предтеча стимпанка и дизельпанка, дотошный перфекционист, неутомимый и невозможный авантюрист, выдумщик и новатор. Его называли человеком, которого приятно ненавидеть; и, как и положено настоящему актёру, всю жизнь его окружала ложь.

Артур Леннинг, «Штрогейм»: «Сойдя по сходням на остров Эллис в 1909 году, он мог бы пробормотать «Эрих Штрогейм» или робко стоять, ожидая, пока сотрудник иммиграционной службы подберет упрощенную форму его имени. Однако с необычайной самоуверенностью человека, которому суждено подняться на высоты, которые только он и мог вообразить, он торжественно заявил, что его имя Эрих Освальд Ганс Карл Мария фон Штрогейм». Граф Эрих Освальд Ганс Карл Мария фон Штрогейм и Норденвалль, уточним мы. Как говаривал Шерлок Холмс: «Когда артистизм в крови…»

Слабосильный и малорослый, безродный, хотя и зажиточный австрийский еврей, сын шляпника, по мутным причинам умотавший в далёкую Америку, делает себе биографию одним-единственным ляпом бесстыдного языка. И ведь смотрелся же ещё каким фон-бароном, длительное время воплощая на экране жестокий и безжалостный шарм немецкого офицера благородных кровей, нациста в том числе.

Лучший, бесспорно, Роммель кино, армейски-пружинисто-гротескный («Пять гробниц на пути в Каир»); печальный фон Рауффенштайн, давно постигший неизбежность упадка, но оставшийся человеком долга, согласно нерушимой аристократической традиции («Великая иллюзия»: одна из лучших ролей; далеко позади оставлен даже молодой ещё, тупоносый Габен); тоже очень интересный офицер, в немом кино «Глупые жёны», — Карамзин (sic!), липовый граф, эмигрант, белогвардеец и самозванец, вылитый, с его носом, Колчак, тот ещё жулик, — роль, как мы понимаем, во многом автобиографическая…

Ну и, разумеется, не только офицеры: Бетховен в «Наполеоне» (отличная, оригинальная находка режиссёра, жаль, сам Бонапарт не вышел), закатившаяся звезда немого кино, прозябающая в дворецких, в «Бульваре Сансет», а в «Нетерпимости», одном из первых фильмов, и вовсе эпизодический фарисей (так, ближе к настоящим корням, начинал бравый немецкий вояка).

Человек-стиль был ещё, и в первую голову считал себя, опередившим время требовательным режиссёром. Действительно, в его фильмов не найдём столь характерных для немого кино пафоса, перепудренных носов и заламывания рук — это не цирк и не кафешантан, а настоящее уже кино, и Штрогейм пророк его, конечно же. Многократно и со смаком рассказываемая история, привет Станиславскому: на съёмках фильма Штрогейм выходит из себя, узнав, что на двери не звенит колокольчик. Пусть никто из зрителей не услышит звонка, ему нужна естественная реакция актёров!

Леннинг: «Характерная для Штрогейма черта — он всегда оставался в каком-то смысле аутсайдером. В католической Вене он был евреем, в американском котле — европейцем-аристократом, позднее, во Франции — чудным типом, сочетавшим в себе черты австрийца и американца. Но всегда и повсюду он оставался иностранцем».

Всё правильно, настоящий художник — иностранец по мандату кармы, каковой не спрячешь и не не спалишь. О отчуждение, ты можешь быть чертовски сильным двигателем! Помни об этом, чужак, и ничего не бойся.

Товарищ У  ( Живой Журнал автора )

Наталия Медведева, 1983 г.

Интересно, вот когда Олдос Хаксли писал свою книгу «Как вернуть зрение», которую купили, по-моему, все старушки Москвы, экспериментировал ли он уже с ЛСД? Ведь, если он, как Алан Уотс, этот «эзотерический философ», считал, что надо лишить людей нормального сознания их агрессивности, их любви и доверия к мощной технике и помочь этому прекрасно могут химикалии, дабы развить интуитивные способности, не мог же Хаксли не прибегнуть к тому же ЛСД во время тренировок по возвращению зрения!

А как же подслеповатые московские старушки?! И почему тогда Леннон оставался очкариком - уж он-то наверняка и Хаксли читал, и ЛСД потреблял!

У близоруких мужчин, когда они без очков, часто очень эротичные глаза, даже похотливые. И хочется разглядывать их, уставившись близко-близко. Хочется их лизнуть, облизать, помыть будто бы, чтобы глаза наконец-то увидели всё по-настоящему. Но у этих же мужчин всегда есть возможность не видеть, снять очки просто!

За это их преимущество над нами можно и поиздеваться - схватить очки и не отдавать! А в злобе и сломать... подлый приём! Они тогда вынуждены надевать свои «нелюбимые» очки анархиста, например. Кругленькие, в тонкой оправе. Ну эти, что носили Леннон, Гарольд Ллойд - актер немого кино двадцатых годов. И «железный Феликс» носил такие. И Геббельс (вот у кого Советы должны были учиться пропаганде-рекламе!). И Шостакович носил кругленькие, правда, в роговой оправе.

А вот что за очки без конца рекламирует Леонид Парфенов в «Намедни»?! Такие прозрачненькие... Похожи на очки фирмы «Алан Микли». У меня были такие. Потому что мне таки прописали очки! Ужас!!! Правда, только для того, чтобы смотреть телевизор, но... Надевая эти самые очёчки, я молниеносно ощущала себя учительницей. Или даже завучем. Ох, не поздоровилось бы ученичкам!

...он даже не сразу заметил, что она покрасила волосы. Ну да, он был без очков. Она думала, что раз без очков он не может очень чётко различать формы, то и цвета должны у него сливаться. Хотя он и придумал для её глаз невероятный цвет реки, по которой прошли полчища Чингисхана... ну, значит, помутневшей реки.

Он часто нюхал вещи и её нюхал. Наверное, не доверяя глазам. У него были какие-то неправильные очки, и он всегда, чтобы разглядеть что-то не очень большое, подносил вещь к «нагим» глазам. И её он тоже приближал очень близко к глазам, и к паху её приближался глазами близко, чтобы разглядеть, увидеть, воочию убедиться, что между ног у неё живет «русский зверёк» алого цвета, знамени...

Он купил себе большие очки в чёрной оправе на пол-лица! фирмы «Ланвэн». Это было написано на футляре. И этот чёрный футляр с золотыми буквами всегда лежал рядом с его письменным столом либо на столе среди аккуратных бумаг, исписанных четким почерком...

Наталия Медведева,   «Очкарик»   1995 г.

Оливер и Уильям. О двух фильмах Ассайяса

Нас не обманывают, нет. Нам просто не говорят всего. Нам дана свобода – свобода стайера, бегающего кругами по дорожке стадиона. Свобода молекулы, запертой в стеклянной вакуум-колбе. Свобода муравья, вокруг которого медленно смыкается янтарь под давлением моря.

Все знают Кэмерона, Бэя, Мостоу, Нолана, Шумахера, Лукаса и Спилберга, но мало знают Оливье Ассайяса. Зритель, оглоушенный наглостью и высокомерием рекламы, будет продолжать пережёвывать кляклые биг-маки, не догадываясь оглянуться по сторонам.

А во Франции есть хрустящие багéты с солнечной корочкой.

В некоторых своих фильмах Оливье Ассайяс – прикиберпанкованный Жан-Пьер Мельвиль (чудовищно некорректное сочетание-сравнение, от которого, впрочем, сложно отказаться), снимающий интересное и наполненное идеями жанровое кино (слово «жанр» является в данном контексте ругательным только для снобов самой зловеще запредельной категории).

Оливье Ассайяс – симулякр американского кино, копия, которая хочет (и может) быть лучше оригинала, «новая новая волна» (в смысле равнения на американское кино: в 50-60-х – Премингер и Рэй, в 90-00-х – де Пальма и Карпентер). Кино с равнением на Голливуд, но с развязанными руками.

Он снимает голливудское кино лучше, чем сами американцы, с позиции ремесла – постановки мизанцен, драматургии, операторской работы, монтажа. В такой же манере японцы, приватизировав американскую культуру, добавляют к ней щепотку синто и дзена, и делают лётные куртки, бейсбольные биты и яблочные пироги лучше американцев. Ассайяс такой себе анти-Эжен Грин – Грин, являясь американцем, прилагает максимум усилий, чтобы быть французом, а Ассайяс – наоборот вполне может именоваться Оливером. Однако в Голливуде никакой режиссёр не добавит к фильмам этого отстранённого вольтеровского дзена – льдистую сталь отстранения – просто не позволят продюсеры.

А Ассайяс позволяет себе. Как позволяет себе творческие вольности в литературных работах писатель, разместившийся ad marginem America с другой стороны, через границу – канадец, любитель нуара, человек, которого с души воротит от слова «киберпанк» – Уильям Гибсон. Сцепка Ассайяса с Гибсоном тривиальна. Это общие темы – отношения между людьми в мире позднего капитала и невозможность отыскания «корней» – трансцендентных, культурных, политических – и всё же непрекращающиеся попытки настойчивого их поиска.

Два фильма Оливье Ассайяса – «Демон-любовник» (2002) и «Выход на посадку» (2007) – могут считаться бόлее гибсоновскими, чем экранизации его романов: дурацко-бредовый «Джонни-мнемоник» Роберта Лонго (фильм из категории «фильм с Дольфом Лундгреном») или даже наиболее конгениальный гибсоновскому тексту фильм Абеля Феррары «Отель «Новая роза».

Отличие фильмов Ассайяса от голливудских образчиков – в качестве приготовления. Винегреты (оливье?) Ассайяса наделены тем понятием, которое отличает их от голливудских тошнотворных смесей клише и беспомощности – они сделаны со вкусом. А вкус – это проявление таланта, стиля, наличия идей.

Слово «винегрет» ни в коем случае не ругательное и принижающее фильмы Ассайяса. Просто в «Демоне-любовнике» Оливье-Оливер из смеси промышленного шпионажа (и здесь снова проступает Гибсон, его сильная тема промышленного и культурного шпионажа из романа «Распознавание образов»), хентай, 3D (реплика из 2002 года для любителей синих человечков – «3D – технология будущего!»), латекса, многомиллионных контрактов, умело «приготавливает» историю потери самости, потери «Я» – причём потери быстрой и бесповоротной. Персонаж Конни Нильсен продаёт себя без возможности возврата (остаётся надеяться, что можно будет увидеть Конни Нильсен в роли Марли Крушковой в экранизации романа Гибсона «При счёте ноль» – она плывёт в невесомости, в потрёпанном скафандре без шлема, а Шкатулочник выпускает из манипулятора шкатулку, так похожую на творение Джозефа Корнелла).

Ассайяс выпутывается из тематического нагромождения блестяще: чёткое ведение линии истории, незаметный монтаж, подвижная, но уверенная в движении камера, заключительные кадры, полные горечи. И если американский режиссёр смог бы собрать такой «винегретный» фильм воедино лишь с помощью большого количества голливудского майонеза в виде пафосной псевдосимфонической музыки, драматургических банальностей, актёрского заламывания рук – Ассайясу соус не требуется. Потрясающий баланс между холодом и горечью.

Привкус гибсоновского кибер-нуара также остаётся после просмотра фильма «Выход на посадку». Майкл Мэдсен – постаревший Кубарец (слэнг из романа «Распознавание образов»: Кубарец – КУча БАбок, РЕдкий Циник), перманентно проигрывающий в бизнес-игре, уже никому ненужный, но спасённый от бесконечности одиночества, пусть даже посредством смерти. Азия Ардженто – пешка в большой игре (и снова Гибсон – Ардженто вполне бы смогла сыграть Молли Миллионс, героиню «Джонни-мнемоника» и «При счёте ноль»). И снова – тема потери себя. Джет-лаг, чужое имя в паспорте, мультиязычие, жизнь в бегах. И возможное обретение себя там – у бесконечно движущегося эскалатора, с зажатой в руке фрактальной чернотой стали ножа-кнопаря. Обретение себя через преодоление себя.

Выбор между Ассайясом и Голливудом можно смело решать в пользу Ассайяса.

Если знаешь о его существовании.

Алексей Тютькин / Alex Kin

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Chloë Sevigny  Demonlover  2002

Gina Gershon  Demonlover  2002

Connie Nielsen  Demonlover  2002

Demonlover  2002

Asia Argento  Boarding Gate  2007

Michael Madsen  Boarding Gate  2007

Kim Gordon  Boarding Gate  2007

Boarding Gate  2007

Музыкальные итоги 2020. Часть 1

Aksak Maboul - Figures  Основатель бельгийского лейбла «Crammed» Марк Холландер время от времени возвращается к своему старинному проекту Aksak Maboul. Новый альбом AM сделан с размахом - 22 трека, виниловый двойник, именитые гости (Стивен Браун из Tuxedomoon, Летиция Садье, Фред Фрит). «Фигуры» похожи на перекрёсток, где ласковый инди-поп с женским вокалом соседствует с синтезаторной психоделией и бардачным авант-роком. Если Алехандро Ходоровски надумает экранизировать повесть А. Погорельского «Чёрная курица, или Подземные жители», то с музыкальным сопровождением он может не заморачиваться - вот он, готовый саундтрек, бери не хочу.

Знаете ли вы,что обыкновенный кухонный чайник был изобретён в 3186 году бельгийцем Рене Лежатом и в настоящее время попал совершенно случайно?

Brian Marsella - Gatos Do Sul  Клавишник Брайан Марселла регулярно появлялся на различных альбомах джон-зорновского лейбла Tzadik и заслуженно получил сольный ангажемент. Альбом записывала пёстрая команда - бразильский перкуссионист Сайро Баптиста, спец по танго из Аргентины, флейтист из Израиля etc. - и это очень заметно. Фолк без роду и племени, сложно сочинённый и стремительно сыгранный акустический джаз, мерцающие лунные баллады, гимны восходящему солнцу, щепотка авангарда (это всё-таки Tzadik, а не Blue Note) и ... кое-что ещё. Любители Jean-Pierre Sabar, Exuma, Eddie Romero и Yma Sumac должны остаться довольны.

Ты мне прислала в подарок маслом залитый псалтырь, чётки из чёрных кораллов и б_г знает чей портрет. Я думал, что это твой парень, но наш священник сказал: «Пако, к кому ты ревнуешь? Это ведь сам Колумб»

Catherine Ringer Chante Les Rita Mitsouko À La Philharmonie De Paris  Les Rita Mitsouko из тех редких групп, что одним своим существованием оправдывают пустоголовые восьмидесятые. По счастью, Катрин Ринже жива-здорова, стабильно выпускает сольники и под настроение играет ностальгические концерты с песнями Les Rita Mitsouko. «Marcia Baïla», «Andy», «Les Amants» и полдюжины жемчужин от тигрицы с алой помадой. Полтора часа фанка, аккордеона, вокальной эквилибристики, электро и шварканья винилом. Жаль, что не сыграли «Singing in the shower», но Катрин особенная, ей - можно.

Она то скакала, опрокидывая табуреты, то пела что-то на неведомом языке, то утешала кого-нибудь, то била кого-нибудь, ибо все рвались к ней, как к Сольвейг, спустившейся с гор, подземные гномы, не знающие солнечного пути

Cotton Casino - The Reflection  Бывшая участница Acid Mothers Temple выгодно отличается от большинства амазонок азиатского авангарда. Она не орёт кикиморой, не тренькает на гуслях, не несёт вздор, притворяясь похотливой нимфеткой, а всего лишь поёт голосом взрослой женщины свои и чужие песни. Фокус в том, что музыка, сопровождающая вокал Cotton Casino, может быть самой разной - от ритуального дроуна и гитарного нойза до хтонического диско и традиционных японских баллад про сакуры в цвету. Будь жив Сергей Курёхин, он бы наверняка не прошёл мимо такого самородка. На альбоме отметилось множество людей из Acid Mothers Temple, и звучит он куда интереснее, чем подзаевшая космическая шарманка ATM.

Закон – это очерченный мелом круг около индюка, который должен быть обезглавлен и который не способен выбраться за белую черту только потому, что боится увидеть за ней пропасть, хотя черту эту могут уничтожить капли дождя

John Frusciante - Maya  Бывший гитарист RHCP имел все шансы не дожить до двадцати семи, но как-то проскочил. Он уходил из группы, люто упарывался героином, записывал на дому альбомы аутсайдерского фолка, возвращался в группу и опять уходил. А потом и вовсе отложил гитару в сторону, неожиданно увлёкся передовой электроникой и заметно в ней преуспел. Его последние пластинки вполне выдерживают сравнения с Aphex Twin и другими корифеями жанра. Плавная мелодичность и бешеная скорость, заковыристые ритмические рисунки и сэмплы с забытых пластинок - всё это давно не новость, но сделано от души. Вышло что-то навроде: «Windowlicker играет для вас, а я слёзы еле держу». Альбом, кстати, посвящён покойной кошке музыканта.

Человекоподобное смешение треугольников с квадратами или полукругами, украшенное одним глазом, над чем простаки ломают голову, а некоторые даже прищуриваются, есть, надо полагать, зрительное впечатление Машины от Человека. Она уподобляет себе всё. Идеалом изящества в её сознании должен быть треугольник, квадрат и круг

King Khan - The Infinite Ones  Канадец Кинг Хан - брат по разуму (или безумию, кому как нравится) Сергея Пахомова. Устраивал дикие перформансы, собирал и разгонял гаражные группы, отбивал поклоны Сан Ра и Алехандро Ходоровски, тыкал голой жопой в личико голливудским старлеткам, снимался в радикальном кино etc. Сейчас Хан слегка сбросил обороты и записывает музыку на стыке психоделик-рока, экзотики, фанка, старого Болливуда и итальянских саундтреков. На «The Infinite Ones» гостят Маршалл Аллен (The Sun Ra Arkestra) и Джон Конвертино (Calexico). Альбом преимущественно инструментальный и должен прийтись по вкусу тем, кому почему-то не зашли новые The Sun Ra Arkestra.

Понял доктор, доктор Faust, старый добрый молодец: служит дедушкой нам хаос, если космос наш отец

Luke Haines & Peter Buck ‎– Beat Poetry For The Survivalist  Краснобай и баламут, отбитый фанат лихих семидесятых, отец родной для Black Box Recorder, Baader Meinhof и уймы других проектов - всё это Люк Хейнс. Его альбомы полны токсичного глэм-рока à la «У нас была Великая Эпоха» и панегириков павшим героям (см. «New York In The '70s»). Сейчас Хейнс позвал на помощь Питера Бака (R.E.M.) и опять оседлал прекрасно знакомого мустанга. Химик-телемит Джон Парсонс, певец Донован, первый состав Ramones, Энди Уорхол, битники, Пол Пот, охота за снежным человеком и зычный выкрик «Perestroika Yeah» - всё это дивным образом уживается на альбоме. Музыку уносит от ранних T. Rex к гаражному блюзу, и от песни «Сергей Ильич, работник сна» к Бобби Гиллеспи на минималках. Is anybody there? На станции Токсово обнаружены волки.

Пушкин сидит у себя и думает: «Я - гений, ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой - гений, и Достоевский, цаpство ему небесное, гений! Когда же это кончится?» Тут всё и кончилось

Martin Rev - 3 Raw Takes На мой субъективный взгляд единственным равновеликим Мартину Реву клавишником был покойный Манзарек. Оба отвечали в своих группах за уникальный, моментально узнаваемый саунд. Оба чётко держали ритм, пока вокалисты-харизматики распахивали штаны или размахивали велосипедными цепями. И если про наследие The Doors можно спорить, то в сольных работах Рева духа и грува Suicide было никак не меньше, чем у Алана Веги. Сейчас финский лейбл Sähkö Recordings выпустил EP с тремя ранними версиями треков из его альбома «Les Nymphes» - амфетаминовой радиопостановкой в духе The Residents, сюисайдовской «Misery Train», по новому записанной и переименованной Мартином Ревом для своего сольника (а то никто не понял, ага) и девятиминуткой исступлённого электроминимализма, за которую не жалко отдать 95 % альбомов актуальных техногениев. Здравствуйте дорогой Мартин Алексеевич!

Доктор Уильям С. Верховцев

 

Top Albums of the Year (2020)

 

Aksak Maboul - Figures

Brian Marsella - Gatos Do Sul

Catherine Ringer Chante Les Rita Mitsouko À La Philharmonie De Paris

Cotton Casino ‎– The Reflection

John Frusciante - Maya

King Khan - The Infinite Ones

Luke Haines & Peter Buck ‎– Beat Poetry For The Survivalist

Martin Rev - 3 Raw Takes

Messer Chups - New Wave or Surf Wave

Quakers - The Next Wave

Rodolphe Burger - Environs

Schlammpeitziger - Ein Weltleck in der Echokammer

Songs For Petra. Petra Haden Sings The Zorn-Harris Songbook

Steven Brown Plays Steven Brown

Мечта ‎- Математика

Михаил Елизаров - Сектантский Альбом

Брайан Ино — Книги, изменившие моё сознание

Brian Eno   Photo by Brian Griffin

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Энтони Стаффорд Бир — Мозг Фирмы / Anthony Stafford Beer — Brain Of The Firm

Самая доступная книга о самоорганизующейся природе сложных систем

Джон Кейдж — Тишина / John Cage — Silence

Музыка как философия (с большим количеством остроумия и дзена)

Роберт Аксельрод — Эволюция Сотрудничества / Robert Axelrod — The Evolution of Cooperation

Как время меняет отношения: Луч надежды

Стюарт Бранд — Часы Долгого Сейчас: Время и Ответственность / Stewart Brand — The Clock of The Long Now: Time and Responsibility

Почему нам нужно думать «в долгую»

Гаррет Хардин, Джон Баден — Управление Общими Ресурсами / Garrett Hardin, John Baden — Managing The Commons

Структурные наблюдения и замечания про общие экономические ресурсы

Стивен Вольфрам — Наука Нового Типа / Stephen Wolfram — A New Kind of Science

Новый подход к происхождению сложных систем. Спорная, но захватывающая книга

Робин Данбар — Груминг, Сплетни и Эволюция Языка / Robin Dunbar — Grooming, Gossip and The Evolution of Language

Истоки и границы человеческого сообщества

Эрнандо де Сото — Загадка Капитала. Почему Капитализм Торжествует на Западе и Терпит Поражение во Всём Остальном Мире / Hernando de Soto — The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else

Почему капитализм нельзя насаждать где угодно

Хорхе Луис Борхес — Лабиринты (Рассказы, Эссе) / Jorge Luis Borges — Labyrinths (Short Stories and Essays)

Фундаментальная работа на тему «А что, если...»

Джон Ридер — Африка: Биография Континента / John Reader — Africa: A Biography of The Continent

История Африки начинающаяся за четыре миллиарда лет до нашей эры

Карл фон Фриш — Животные Архитекторы / Karl von Frisch — Animal Architecture

Лучшая книга про красоту и величие природы, академический отвал башки

Ричард Рорти — Случайность, Ирония и Солидарность / Richard Rorty — Contingency, Irony and Solidarity

Великолепное произведение современного прагматизма. Мощное противоядие для искусанных жертв Жака Деррида

Роберт К. Масси — Пётр Великий: Личность и Эпоха / Robert K. Massie — Peter The Great: His Life and World

Биография русского царя-гиганта, чьё место в истории где-то между Чингисханом, Линкольном и Сталиным

Юджин Дженовезе — Теки, Иордан, Теки: Мир, Созданный Рабами / Eugene D. Genovese — Roll, Jordan, Roll: The World The Slaves Made

Неожиданное богатство и непреходящее значение культуры чёрных рабов в Америке

Алан Ломакс — Народная Песня: Стиль и Культура / Alan Lomax — Folk Song: Style and Culture

Неординарная теория, согласно которой стиль пения указывает на социальную страту автора

Ричард Докинз — Эгоистичный Ген / Richard Dawkins — The Selfish Gene

Крепкий щит атеиста. Даже если вы думаете, что знаете о чём идёт речь, это стоит прочитать

Алексис де Токвиль — Демократия в Америке / Alexis de Tocqueville — Democracy in America

Он угадывал лучшее, предупреждал о худшем и оказался прав по всем пунктам

Джаред Мейсон Даймонд — Ружья, Микробы и Сталь. История Человеческих Сообществ / Jared Mason Diamond — Guns, Germs, and Steel. The Fates of Human Societies

Убедительный отчёт о физических факторах, формирующих мировую историю

Опубликовано в литературном альманахе «Zembla»,  2004 г.

Перевод - Вадим Sonic Юсов

Bernard Fouque - «Anna Karina», 2017

Альба вздохнула. Слишком просто. Для того чтобы иметь возможность вот так вздыхать в одиночестве, объятая болью, с бокалом коньяка, она обратила к нему глаза, она подобрала оборки и юбочки своего взгляда, она бросила на абордаж крюки и когти своего ума — те ощерились и схватили увальня.

Она запустила руку внутрь шляпки, словно то был пучок травы, она в бешенстве уничтожила красивую шляпку. Локоном чернейших волос она спеленала матовую белизну виска. Шатаясь, она встала на ноги, она высвободилась из хватки оттоманки, пока не превратилась в прямую, изящную, бдительную фигурку, большая голова опущена, касающиеся кофейного столика кончики пальцев приковывают её к земле, заземляют её.

Она прислушалась. Она подождала, пока вестибюль вернётся в поле зрения. Ей показалось, что у неё лихорадка. Десять против одного, сейчас придёт официант.

— Мадам, — сказал официант.

— Моё пальто, — сказала она, разрывая круг, — и… я заказывала ещё бокал коньяка, — промолвила она, снова усаживаясь на оттоманку, — если вы помните.

Она ничего не заказывала, и официант не помнил ничего подобного.

— «Эннесси»! — закричала она. — Три звезды, двойной, в бокале для дегустации, скорей! Вы что, не видите, что я умираю?

Она сложила высокородные ноги, она уютно устроилась у подлокотника. Вестибюль сполз обратно в канаву естественной неряшливости, в лабиринт частных изгибов и пересечений.

— Сахар, — приказала она дрожащему официанту.

День отошёл, настала самая горячая пора для служителей баров и гостиниц, богатые горожане искали убежища, спасаясь от сумерек. Это был час шустрых фонарщиков, проносящихся по окраинам на велосипедах. Местные поэты, отличающиеся, в этом смысле, от зажиточных граждан, выползали в этот час каждый из своего бара и шли широкой дорогой за суточной порцией вдохновения.

В богемных кругах разносилась весть о том, что Шон, или Лайам, или Гарри, или Шан вышел на улицу, но скоро вернётся. Его не придётся долго ждать. Он вернётся, его голос, его знакомые шаги вдоль стойки бара подадут сигнал о его возвращении. Он заплатит за выпивку, он ведь честный человек, а ещё великий бард и замечательный собеседник, особенно попозже вечером, правда?

Сэмюэл Беккет,  «Мечты о женщинах, красивых и так себе»,  1932 г.

Keith Richards, Photo by Max Vadukul

«Есть что‑то, что заставляет тебя писать песни. В каком‑то смысле ты хочешь проникнуть в чужое сердце. Хочешь навсегда остаться в нём или по крайней мере получить резонанс. Трогать других людей становится почти зависимостью. Написанная песня, которую помнят и принимают близко к сердцу, — это налаженное сообщение, это контакт. Нить, которая проходит через всех нас. Проникающее ранение сердца. Иногда я думаю, что смысл сочинения песен в том, чтобы натянуть сердечные струны до упора, только не доводя до инфаркта.»

Keith Richards,  «Life»

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

18 декабря 1943 года в городе Дартфорд, графство Кент, Великобритания родился Кит Ричардс

Дмитрий Быков — Сто Лет Odin'очества (Часть 9)

Фрагменты программы «Один» на радио «Эхо Москвы»

27 ноября и 4 декабря 2020 г.   Ведущий - Дмитрий Быков

 — С нетерпением жду вашу лекцию про «Королевский гамбит»

Я как-то вашего такого одобрительного отношения к этому сериалу не разделяю, потому что «Королевский гамбит» — это очень мило, уютно как-то, но мне кажется, что ничего кроме очень глубокого фундирования, очень глубокого изучения шахмат с помощью Каспарова, эта работа не содержит.

Очень хорошо играет девушка. Девушка талантлива, шотландско-аргентинские корни, конечно, взрывчатый коктейль. И она красивая. Мне, в общем, это было очень увлекательно, но при этом больше никаких эмоциональных глубин я там не открыл. Мне кажется, в «Защите Лужина» всё сделано гораздо остроумнее и, самое главное, там совершенно не использован ход, который завещал нам Набоков: построить текст как шахматную партию. У него есть Турати, у него есть множество всяких пешек замечательных. Сам Лужин одинокий король, который пришёл потом.

Создатель фильма и создатель романа не так глубоко знали шахматы, чтобы построить роман как шахматную партию и сериал, соответственно. Поэтому никаких аналогий, кроме того, что девушка ферзь, королева, там нету. Наоборот, мне кажется, что девушка ведёт себя как король, она ходит максимум на одну клетку, она страшно сжата, стиснута.

Внутреннего шахматного мира, в отличие от мюзикла «Шахматы», там не построено. Вот это мне кажется серьёзным недостатком. Или это может быть так глубоко, что я не заметил.

 — Какой персонаж Марадона? Нельзя ли пару слов?

Понимаете, я не знаком с его прозой, не читал его стихов, не знаю его мемуаров, хотя наверняка они были, а сужу я о литературе более уверенно, чем о футболе. Марадона это классический пример народного героя. Из-за чего и происходит такое столпотворение на прощании с ним. Марадона — наиболее полное выражение национального характера.

А вот национальный характер — это уже не такое просто понятие, это очень высокая степень совпадения характера народного с характером героя, и умение героя, что важно, выражать не только хорошие черты народа. Иначе этот герой не будет по-настоящему востребован.

Марадона — гениальный, типичнейший, удивительный представитель латино-американского характера. Вот часто люди пишут, что футболистом он был гениальным, а человеком сложным. Такой зазор между профессией и моралью естественен для характера определённого типа. Че Гевара был гениальным абсолютно министром революционного правительства. А человеком – воздержусь от определения, но непростым. Хотя Че Гевара это и есть латино-американский Христос.

Вот Маркес был гениальным писателем и по-моему очень противным человеком. По его прозе, особенно по «Жить, чтобы рассказывать о жизни», видно, что гений, да безусловно великий рассказчик, великий писатель, а человек, я думаю, очень холодный. Так же и с Марадоной.

 — В чём посыл фильмов Чаплина? Он ведь совсем не идеалист

Как вам сказать. Главный фильм Чаплина — «Месье Верду», непосредственно продолжающий «Диктатора». Чаплина занимала судьба маленького человека. И он не идеализировал маленького человека, он понимал, что из него может получиться. Это есть и в «Новых временах» и особенно в «Золотой лихорадке». Но Чаплин — великий гуманист, великий сострадатель, великий художник.

Это не мешало ему — а даже помогало — понимать все риски маленького человека и риски его дальнейших приключений.

 — Чью ещё жизнь и творчество, кроме вами описанных, вы выбрали бы для серии ЖЗЛ?

Мне была бы очень интересна биография Алистера Кроули. Я многим людям предлагал её издать, потому что сам бы я писать ничего не хотел. Мне, видите ли, надо сейчас заниматься литературой. Когда пишется, надо писать. Я не могу тратить годы жизни на фундированное, профессиональное, вдумчивое изучение чужой судьбы.

Хотя мне очень хотелось бы написать биографию Капоте, безусловно.

 — Как вы думаете, всерьёз ли Пелевин утверждает, что никакого мира нет для осознания, или это просто эффектный приём?

Пелевин этого не утверждает. Пелевин используют это как одну из множества художественных возможностей. «Настоящий солипсизм совпадает с реализмом, если он строго продуман». Этот эпиграф, как вы помните, был ещё в «Девятом сне Веры Павловны», в раннем рассказе.

У меня есть ощущение, что он жонглирует мировоззренческими возможностями, картинами мира — одинаково компактными, одинаково взаимозаменяемыми, одинаково удобными, и, в общем, одинаково бессмысленными. Пелевин всё это используют для создания хорошей литературы. Это его способ хорошим молотом шандарахнуть по вашей привычной картине мира.

 — Вы говорили что в 17-м году Россию посетил Бог. Можно ли Хлебникова отнести к этому архетипу, исходя из его манеры жить?

Нет, нельзя, конечно. Хлебников дервиш, может быть, бродячий проповедник, но с Богом у него, кстати, были довольно сложные отношения. Я думаю, что Хлебников был атеистом, если уж на то пошло. Если он пытался вывести естественно-научные законы времени, то, мне кажется, с его сугубо рациональным мировоззрением и биологическим образованием, орнитологическим, мне кажется, он был, скорее, по мышлению естественник, математик. А с Богом у него были некоторые сложности.

 — Какие отношения были у Хлебникова с Есениным?

Никаких абсолютно. А какие могли быть отношения у Хлебникова с кем бы то ни было? У него большинство его дружб были омрачены поздней такой безумной подозрительностью страшной, а общаться он мог с такими людьми как Петников, которые и сами были немножко не от мира сего. Он же как к людям относился? Он идет, а Май Митурич заболел. И он оставляет его лежать на земле. А что у тебя? У меня ветроад поют.

Хлебников чувствовал некоторое ослабление эмоциональных связей. Большинство сумасшедших – а я думаю что Хлебников был все-таки клинически безумен – питают эмоциональную привязанность к людям крайне редко. Это такой социальный аутизм, разумеется, в переносном метафорическом смысле. Но иногда в самом буквальном. Мне кажется, люди его не очень интересовали, родные уж точно.

Хлебников казался душевно больным со своими идеями управления временем, с периодизацией истории, с председательством земного шара. Да если бы он писал в 80-е годы 19 столетия, а такое вполне возможно, это воспринималось бы как безумие и погрязло бы, погреблось бы где-нибудь в архивах какой-нибудь психиатрической лечебницы в Казани или Астрахани. Но поскольку это было напечатано в 1911-1913 годах, это стало фактом литературы.

 — Вы в книге о Маяковском сравниваете Хлебникова с Лотреамоном, называя обоих святыми футуристами сюрреализма. Для чего нужны политическим группам такие фигуры?

Канонизировать основателя это естественное качество любой литературы. Лотреамон, конечно, в меньшей степени, больше, конечно, Рембо, которого Елена Шварц справедливо сравнивала с Маяковским, хотя это сравнение хромает. Просто если бы революция потерпела такую же неудачу, как коммуна, скорее всего, Маяковский погиб бы или бросил бы литературу значительно раньше. Канонизировать кого-то русской литературе и вообще литературе совершенно необходимо, потому что без своего святого литературная группа не существует. Я мог бы назвать таких святых и сейчас, но совершенно не хочу их трогать лишний раз.

Оригинал программы от 27 ноября (полностью)

Оригинал программы от 4 декабря (полностью)