Сергей Шнуров: «Гуманизм и гильотина придуманы одновременно»

Западная новейшая философия началась с Декарта. «Мыслю, следовательно, существую» — изрёк он, и всё завертелось.

Европейская мысль так или иначе, порой подспудно, из мыслимости выводит существование. В ХХ веке суждение Декарта взорвалось в совершенно неожиданном месте — в медицине. На Западе начинаются споры об эвтаназии — умерщвлении безнадёжно больных. Если человек не мыслит или не может подтверждать, что он мыслит, следовательно, он не существует и существовать ему не нужно — утверждают некоторые «продвинутые». Декарт вошёл в них с молоком матери и до сих пор живёт в их крови.

Странно слышать подобные суждения в России, так как Россия так или иначе всё-таки является наследницей Восточной Православной Традиции. У восточной мысли своего Декарта нет. У нас совершенно другая проблематика. Декарта в России можно учить, но не впитать его. Любые попытки притянуть за уши на наши бескрайние просторы европейскую мысль — вспомним хотя бы Маркса — порождали извращения вселенского масштаба. Ну не лезет этот презерватив на наш член. Размер не тот.

Русская философия конца XIX — начала ХХ века кричала именно об этом, но, как всегда, из-за огромных расстояний была не услышана. Соборность и милосердие русским философом Соловьёвым противопоставлялись демократии и гуманизму. Гуманизм и гильотина придуманы одновременно. История гуманизма началась с отрубания голов во Франции и продолжается бомбёжками в Ираке.

Нам нужно научиться понимать, что милосердие и гуманизм — совершенно разные вещи. Гуманизм здесь не живёт. Гуманизм здесь убивает.

*     *     *     *     *     *     *     *     *

Недавно я был в Кремле. И Кремль меня поразил. Я вдруг понял, почему у нас в стране уже так давно ничего не происходит. Ведь все основные события в истории России происходили в Петербурге, в Зимнем дворце. Там отменили крепостное право, там же произошли и Февральская, и Октябрьская революции. Всё там. А Кремль — он для работы не приспособлен. Это же настоящий замок колдуна. Там можно только колдовать.

Когда я оказался в Кремле, то тут же ощутил близость к мистическим практикам, чёрной мессе, к чему-то эзотерическому. Не зря все императоры управляли страной из Петербурга, но короноваться ездили в Москву. Потому что это мистическое событие. Колдовать — в Москву, а работать — в Питер. Именно поэтому достаточно правительству выехать из Кремля, и начинается работа, а в Москве только магия и получается.

Вот и сейчас президент — он, как Алан Чумак, пытается нашу воду зарядить. Сидит и заряжает мне воду, а информации я никакой на самом деле не получаю. По всей видимости, это объясняется близостью к некому магическому камню или кристаллу, который расположен где-то в кремлёвском подземелье. Именно поэтому власть Москвы распространяется волнами. Чем дальше от Москвы — тем меньше сила магического кристалла и слабее власть.

Когда-то Романовы поняли, что пришла пора работать, и переехали в Питер. А потом те магические силы, которые в Кремле остались, осознали, что если так дело пойдет, то им конец, и совершили революцию. Пришли большевики и перенесли столицу. Они-то как раз и были теми, кто работе предпочитал колдовство. А в Зимнем какое колдовство? Холодно и шинели воруют. Не до колдовства, в общем.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Мужчинам нравятся женщины. Мужчинам очень нравятся женщины из глянцевых журналов и популярных телепрограмм. Ими можно обладать, дрочить на них и при этом не отдавать им свою зарплату. Твоё желание кончить никогда не будет зависеть от её мигрени и месячных. Бабы из телевизора всегда рядом. Они не подведут.

Даже если ваши отношения зайдут очень далеко, тебе не придётся, натужно улыбаясь, выслушивать бредни её родителей за общим семейным «праздничным» ужином. Но дрочить всё время утомительно, любой прыщавый юнец знает, что дрочить не то же самое, что ебаться. Для душевного равновесия цивилизации мужчин уже в скором времени станет необходимой материализация виртуальных женщин.

Это будет женщина принципиально нового типа. Ей не будет требоваться внимание, её можно будет программировать. Нужна тебе, положим, эмоциональная встряска (такое тоже бывает) — программируешь пятиминутный скандал с уже предсказуемым для тебя исходом. Хочешь — ты попроси у неё прощения, а хочешь, она у тебя попросит, всё зависит от тебя.

Где-то год назад в моей жизни материализовалась небезызвестная виртуальная женщина Оксана Акиньшина. Экспериментальная модель с небольшими недоработками. То ли в силу этих недоработок, то ли в связи с моим плохим знанием кибернетики, программировать я её так и не научился. Знакомства с родителями тоже не удалось избежать. В общем, получилось всё, как обычно: с месячными и мигренями.

С каждым днём виртуальность её таяла, и вот уже передо мной не та дива с обложки, не та, на которую можно было дрочить без ущерба для себя, а просто моя баба, со всеми вытекающими. Весь фокус здесь в том, что я для неё тоже раньше был «с обложки», и год назад так же из виртуального материализовался. Программировать меня невозможно, так как отсутствует операционная система. Я один из первых.

Наша встреча, как миллионы подобных встреч мужчины и женщины, была похожа на встречу Терминатора и Киборга нового поколения. Выживет только один. Битва в разгаре, продолжение следует. Где-то там, наверху, уже пишут сценарий очередного «Терминатора» и «Возвращения Киборга». Как всегда, мир будет спасен!

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Я часто думаю о женщинах и подолгу могу о них говорить.

Женщина — субстанция, обладающая способностью к быстрому видоизменению. Когда у тебя с ней что-то начинается, скажем флирт, и когда семьёй ещё не пахнет, женщине очень нравится брутальность. Нравится, что ты пьёшь, нравятся твои шумные компании, она совершенно спокойно смиряется с тем, что ты дерёшься, её заводит то, что ты нравишься другим.

Проходит немного времени, и когда женщина начинает чувствовать, что ты уже принадлежишь ей, все те качества, которые её завоевали, резко становятся отрицательными в её глазах. Мужчина, который воспринимает это как руководство к действию и лишает себя ради любви своего настоящего «эго», просто-напросто растворяется в кислоте. В итоге он становится ненужным и той женщине, которая заставила его это сделать. Он теперь НИКТО.

Поэтому нет такой женщины, которая завладела бы мной, её ещё не придумали. Я пользуюсь тем, что женщины в начале этапа развития отношений с легкостью отдаются, и останавливаюсь на этом. Следующего этапа не бывает. Быть человеком по-настоящему творческим и в то же время отдать себя женщине — трудно совместимые вещи. Любое искусство — это самокопание, и график у этого самокопания ненормированный.

Потребность сотворить может возникнуть в любой момент, даже когда у тебя заболел ребёнок, и ты в принципе должен заниматься только им. Но творчество — это наркотик. Мы, по сути, больные люди, а с наркоманами жить невозможно. Я не готов «слезть». Но я готов заплатить за это одиночеством.

Кстати, Матисс прожил довольно счастливую жизнь со своей женой. Но когда она умирала в муках, он вдруг сел подле и начал писать её портрет. И он проклял себя в тот момент: умирает его любимая, а он смотрит на полутона на её лице, срисовывает складки и морщинки.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Странное всё-таки это слово — либерализм. Если перевести, получится неудобоваримое — свободизм. В английском языке есть два понятия свободы — либерти и фридом. Либерти — свобода внешняя, можно сказать, законная. Фридом — состояние внутреннее, можно сказать, экзистенциальное. В России мы до сих пор не разобрались в разнице этих свобод.

Наша свобода в своём наивысшем проявлении заключается в возможности дать пизды охуевшему соседу или, несмотря ни на что, всё-таки допить этот литр водки, хотя он уже не лезет. Настоящий свободизм. Свободистом здесь быть можно, либералом, в связи с отсутствием либерти как закона и как понятия, можно только притворяться до первой пьянки охуевшего соседа. С первым хрустом его зубов твой либерализм исчезает, как фантом.

Где-то год назад появилась статья, приписываемая Ходорковскому, о кризисе либерализма. Тогда ещё ему не впаяли девятку, тогда ещё у него была надежда, что либерализм существует, но пребывает в некотором кризисе. Однако в последнем его обращении к суду после вынесения приговора никаких «измов» мы не найдем. «Моё жизненное пространство отныне — территория свободы» — говорится в этом заявлении.

Кризис у либерализма прошёл, как прошёл сам либерализм. Внутренняя свобода каждого при отсутствии внешней свободы порождает в нас желание пить как можно больше, мол, с пьяного все взятки гладки. После ночного охуевания по полной ты вполне можешь сослаться на то, что ничего не помнишь, и никто тебя не осудит, как если бы ты делал то же самое трезвым.

В состоянии, когда ты лыка не вяжешь, две свободы объединяются, и ты испытываешь чувство эйфории. Море по колено, мир совершенен, жизнь удалась. Утром, к сожалению, мир опять становится дуалистичным. Эта трагедия расколотого надвое мира называется бодун. К сожалению, наше общество бодунит уже давно, и никакой алказельцер псевдодемократии не снимает абстинентный синдром и отходняк.

Бодун, так мне видится, — состояние современной России.

Текст - авторские колонки Сергея Шнурова для журнала Rolling Stone (Russia), 2004 - 2005 гг.

Фото - Instagram Сергея Шнурова  (в данный момент все три изображения там недоступны)

Holly Golightly - Do The Get Along (2018)

Если вы всё ещё ждёте от новых альбомов Холли Голайтли сюрпризов вроде пары приглашённых балаболящих эмси или ремикса от моднейшего ди-джея, вам на другую станцию. Как совершенно точно заметил однажды журналист NME, «на календаре Холли навеки застыл 1957-й год, и ей это нравится».

На «Do The Get Along» есть каверы Стива Кинга, Рут Браун и прочих забытых менестрелей эпохи розовых кадиллаков и бунтарей без причины. Штука в том, что отличить чужие песни от сочинений Холли непросто - она настолько отточила своё мастерство, что может двумя аккордами нарезать воздух вокруг себя как воскресный пудинг.

Новая пластинка мисс Голайтли прекрасно дополняет завораживающий танец Одри Хорн в третьем сезоне линчевского opus magnum. В момент, когда сильно повзрослевшая Шерилин Фенн выходит на танцпол, едва заслышав тот самый мотив, хочется поставить время на паузу. Чтобы не было этих дурацких 25 лет. Чтобы танец Одри не прервала пьяная драка, и пивная бутылка не раскроила ничью черепушку. Чтобы мисс Хорн не смотрела в ужасе на своё отражение, очнувшись в палате со стерильно белыми стенами.

Пока не высохли слёзы и тушка рецензента не вернулась в свой обычный режим существования, спешу сообщить - альбом Холли Голайтли замечательный, две баллады («Lost» и «I'm Your Loss») пробивают сердце навылет, а в треке «Pretty Clean» всплывает гитарный рифф как две капли воды похожий на роллинговскую «Satisfaction».

Так какой сейчас год?

Номинация: Гаражный кооператив имени Анжелики Варум

Слушать также: Coffin Wheels — Crypt Wheels Tapes

Питерцы Coffin Wheels называют свою музыку твисткор и существуют по принципу «будет весело и страшно»: дружат с маэстро Гитаркиным, играют концерты в хоккейных масках и делают каверы на всё, что плохо лежит, от «Вологды» до Курта Кобейна. На «Crypt Wheels Tapes» под раздачу попали джазовая классика «Take Five», цоевская «Спокойная Ночь» и музыкальная тема из Терминатора. Как бодрость духа, например?

Доктор Уильям С. Верховцев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 Top Albums of the year (2018)

 

Adán Jodorowsky ‎ —  Esencia Solar

Blaine L. Reininger  —  The Blue Sleep

Bobby Beausoleil ‎ —  Voodoo Shivaya

Chris Carter  —  Chemistry Lessons, Vol. 1

Donny McCaslin  —  Blow

Graham Coxon ‎— The End of the F***ing World (Original Songs and Score)

Graham Massey & Umut Çağlar  —  Kicked From The Stars

Hollie Cook — Vessel of Love

Holly Golightly  —  Do The Get Along

J Mascis  ‎—  Elastic Days

Jimi Tenor  —  Order of Nothingness

Lee Hazlewood’s Woodchucks  —  Cruisin’ For Surf Bunnies

Mina  —  Maeba

Schlammpeitziger  —  Damenbartblick Auf Pregnant Hill

Sweet Robots Against The Machine  —  3

 

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *


Alice Arno (Special Edition)

Кстати, про каннибализм. Франсуа Озон был далеко не первым режиссёром, обратившимся к этой теме. На рубеже 70-х и 80-х годов прошлого века итальянцы Руджеро Деодато, Умберто Ленци и множество других рангом пожиже изъездили жанр тропических людоедских страшилок вдоль и поперёк.

Однако и они не были пионерами. За несколько лет до итальянцев золотую жилу cannibal movies начал разрабатывать испанский гуру Джесс Франко. Его фильм Развратная Графиня / La Comtesse Perverse (1974) рассказывает о графине Zaroff, которая на досуге не прочь отведать человечинки. Давно подмечено, что странная фамилия Zaroff есть не что иное, как Царёв в испано-французском прочтении.

В то время Франко плотно работал с французскими продюссерами и выпускал по семь-восемь фильмов в год. Естественно, при таком графике он не мог тщательно следить за качеством материала. Скорее всего, схема была такая: съёмки продолжались две-три недели, после чего Франко отдавал отснятый материал продюссерам и ехал со своей командой делать другую "фильму".

Плёнки привозили в Париж, и там за них брался Жерар Кикоин. Он собирал фильм на монтажном столе, накладывал музыку, титры и доводил картину до ума. Так что роль Кикоина в фильмах Франко 1973-1974 годов довольно велика.

Элис Арно была частой гостьей в картинах Франко "французского периода". Ivanna Zaroff, та самая развратная графиня, бегает по окрестностям замка с колчаном и стрелами и добывает себе на обед деликатесы из самок человека. То, что контесса предпочитает охотиться голой, можно списать на тонкую душевную организацию этой упитанной амазонки.

Семейная чета эстетов-людоедов без труда вписалась в киношную эстетику Франко, непременными атрибутами которой были сююреалистические озарения, халтурные поделки, джаз, маркиз Де Сад, вампиршы-лесбиянки, голые пленницы в кандалах, пытки, садизм и прочие грязные танцы.

Читать полностью

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

29 июня 1946 года родилась французская актриса и фотомодель Элис Арно

Алексей Хвостенко и Genesis P-Orridge - Сквот и искусство ухода за ним

Валентин Тиль Мария Самарин     Портрет Алексея Хвостенко

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Улица Золотой Капли, на мой взгляд, имела плохую славу незаслуженно. Я видал в моей жизни улицы куда более опасные или много более зловещие. Конечно, с точки зрения ментальности французского буржуа на улице Золотой Капли жили пугающе чужие плохие парни и целые плохие семьи. На самом деле там обитал трудовой арабский люд, которому было удобнее жить вместе.

Многие из стариков улицы Золотой Капли воевали в Алжире на стороне французов, потому бежали в 1962 году вместе с французами, прихватив детей и родственников. Тогда бежали из Алжира более миллиона людей. Ну, смуглая кожа в темноте выглядит опаснее, это ясно, но чего бояться арабов русскому человеку? Хвост снял там небольшую квартирку, а затем, осмелев, прорубил стену в соседний необитаемый дом и устроил там себе гостиную и мастерскую.

Эдуард Лимонов

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

"Скват" — это слово английско-американского происхождения. Оно означает — захваченное помещение. Люди, которым негде жить, социально не обеспеченные граждане (таковые, увы, встречаются и на Западе) захватывают жилище. Одни просто для того, чтобы там жить, другие, как мы, художники, для того, чтобы работать.

На Западе существует специальный закон о скватовстве. Если помещение (например, частный дом или фабрика) в течение полугода пустует, то люди имеют право его занять. Но что значит занять? Все не так просто.

Во-первых, нельзя войти в помещение, взломав замок. Нужно войти каким-то хитрым способом, например, через крышу, через окно... Замок можно открыть только изнутри. Таковы правила. Видимо, это связано с какими-то древними предрассудками, но, тем не менее, это так.

Во-вторых, в течение какого-то времени нужно в этом помещении продержаться. Если ты прожил неделю, две, тебя уже не может выгнать полиция. Ты объявляешь — скват. И вот тогда настоящий владелец помещения уже должен писать заявление в полицию. И выселить в таком случае можно только через суд. Суд рассматривает, почему это место пустует, чем занимаются скватеры, не наркоманы ли они, не хулиганы, не проститутки? Или люди, которым негде жить, художники? Если так — то выселить не просто.

Алексей Хвостенко

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

В Нью-Йорке действительно безработной богемы уже лет пятнадцать в принципе не существует. Лондон тоже кончился как свободный город. В семидесятые можно было прожить на полтора фунта в неделю — по вечерам в каждом магазине нераспроданную еду раздавали, а любой бесхозный дом превращали в сквот.

Я за десять лет шесть домов в сквоты переделал — целую улицу отремонтировал! Бэк-роуд, она и сегодня существует, на ней артисты живут.

Дженезис Пи-Орридж

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Genesis P-Orridge    1984    Photo by Ilse Ruppert

Динозавр из глубины / Dinosaur from the Deep (1993)

Режиссёр: Норбер Мутье   В ролях: Жан Роллен, Сильвен Шарле, Норбер Мутье, Тина Омон

Неопределённое будущее. Какие-то якобы наёмники изловили в захламлённом цеху особо разыскиваемого ниндзя-террориста Кельвина. Передают его спецслужбам. Те хотят казнить злодея, но вот незадача - смертная казнь давно отменена, поэтому чтобы покарать Кельвина, следует сперва вывезти его на другую планету, под видом научной экспедиции. Планета называется Терра, там до сих пор живут динозавры, а землянами используется в качестве радиоактивной свалки. Неудобно, но что ж поделаешь.

Как говорится, социополитический подтекст читается сразу, но столь же быстро исчезает.

На Терру полетит профессор Нолан, наглым образом заявившаяся на корабль его жена Пегги, профессор Хернандес, осужденный Кельвин (полулысый мужик с повязкой камикадзе) и наёмники в кожанках с большими пушками.

Удивительные приключения ждут экспедицию. Пластилиновые тираннозавры будут рычать средь пучков укропа. Лысому ниндзе отчекрыжат руку. Повстречается местная амазонка в лЁпардовом лифчике и с мофоном, и исполнит приветственный танец. На корабль проберётся кот-фетишист и всех покусает, а кого не покусает, того сведут в дурдом. И всё это в каноничном формате VHS.

Бэкграунд из картона, завры из папье-маше. Дачный орешник в роли мезозойских джунглей...

То ли истый трэш, то ли внешне не отличимый от трэша косплей трэша, обращенный в бездну.

В роли профессора Нолана - гуру "еврокульта" Жан Роллен, в эпизодической роли медсестры Норы - более-менее известная в прошлом актриса Тина Омон, вообще, люди немолодые, искушенные, и не новички в индустрии. Так что же их заставило сняться в кино, которое обычно снимают хохмы ради, и как правило, разухабистая молодёжь? На сатиру не походит, слишком прямолинейно. На арт-объект не тянет, не настолько «арт». Панковский нонконформизм - тоже не очень версия: кто постарше - не оценит, а у молодёжи такого своего навалом.

Такое впечатление, что фильм снят на спор, такая внутритусовочная шутка для своих, понятная только тем, кто заговорчески распивал коньяк по конкретному адресу в конкретный момент времени.

Или это попытка достигнуть днища, презрев весь осознанный и неосознанный опыт и отрешившись, подобно буддийскому монаху? Тоже задача не самая простая. Скорее всего, просто режиссер, Норбер Мутье - автор таких произведений, как «Безумный расчленитель» (1983), «Трепанатор» (1992) и “Взвод пришельцев» (1992), в узком кругу французских трэшеделов обладает неким особенным, экстравагантным авторитетом.

Смотреть простым хорошим людям этот фильм в здравом уме не посоветуешь, но вот ярым фанатам жанра — им смотреть обязательно. Иначе не столь они и яры!

xraptor ( Живой Журнал автора )

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *


Jean Rollin

Tina Aumont

Udo Kier, Photo by Maurice Haas

- В середине 80-х у меня в ФРГ вышел макси-сингл с песней Der Adler («Орёл»). Я сам снял смешной клип про человека, который работает на компьютерном заводе над игрой про орлов и в итоге сам становится орлом. Превращается в орла в ванной и улетает! В общем, полный бред. Записал сингл и забыл про него. И вдруг меня приглашают в Советский Союз вместе с шестью другими группами выступить на открытии какой-то выставки в спорткомплексе «Олимпийский»!

Пол-«Олимпийского» было отдано под выстав­ку, пол-«Олимпийского» – под шоу. Семь групп, включая меня, все пели по три песни. Я и подумал: приготовлю русским что-нибудь особенное. Ну и приготовил: потребовал несколько пачек международной прессы – «Ле Монд», «Нью-Йорк таймс», всё, что можно было достать в Москве. Выписал гигантский ветродуй на «Мосфильме», позвонил в Кёльн мэру и попросил помойный ящик с эмблемой города. «Йа, гер Кир», – ответил мэр, и помойку прислали спецпоездом.

Уже в Москве меня поразило огромное количество золотых куполов, поэтому я решил покрасить лицо в золотой цвет. И вот как выглядел мой сценический номер: золотое лицо, золотая рука, тренчкот, моя подруга – красивая турчанка – в абсолютно прозрачном платье. Из колонок объявляют: «Дорогие товарищи, Удо Кир!» Врубается ветродуй, газетный вихрь заполняет сцену, выходит девушка, освещенная сзади – как Марлен Дитрих, я пою первую песню, положив ей голову на плечо, потом снимаю тренчкот, кладу его в помойку и пою другую песню.

Всё это должно храниться в загашниках вашего Центрального телевидения.

Ваш промоутер – большая шишка – подошёл ко мне сразу после концерта и сказал: «Удо, предлагаю тебе гастроли по Советскому Союзу! Лучшие отели, государственная «Волга», водка, икра! Мистер Кир, мы сделаем вас поп-звездой в России!» Я слушаю всё это с каменным золотым лицом и гордо отказываюсь. Идиот. Я мог стать суперстаром русской поп-музыки! Это был мой единственный рок-н-ролльный опыт – и он случился в Советском Союзе на заре перестройки!

Потом меня нашёл композитор Марк Минков и сказал: напишу для тебя альбом. Он приезжал ко мне в Германию, жил у меня дома. Мы с ним написали песню «Иерусалим», я – текст, он – музыку. Марк хотел стать моим композитором, привозил подарки из Москвы. Там были отличные стихи: «Дас гроссе штадте», что-то там... Марку всё это откровенно нравилось: жить в Германии у Удо Кира, мой дом с садом...

Удо Кир,  журнал GQ (Russia),  2008 г.

Интервью - Леонид Александровский

Hollie Cook - Vеssеl of Lоvе (2018)

«Дочь барабанщика Sex Pistols записала альбом светлого рэггей» - на первый взгляд, эта новость звучит так же дико, как «Псой Короленко номинирован на Грэмми». Тем не менее, это случилось (история с Псоем Галактионовичем тоже чистая правда - см. список номинантов за 2018 год в категории «World Music»).

Панки старой школы (те, кто не сдох и не поступился принципами) ждущие, что мисс Кук воткнёт в нос булавку и начнёт блевать со сцены и материть королеву, могут рвать на себе остатки ирокезов. Олдовые растаманы тоже пусть закатают губу - или что там они любят закатывать. Никаких гимнов во славу Джа, проклятий в адрес Вавилона и всей сопутствующей жанру задымлённой атмосферы на «Vessel of Love» днём с огнём не сыщешь.

«Если тебе дали линованную бумагу, пиши поперёк». Холли Кук блестяще доказала, что жизненное кредо, которое озвучил Хуан Рамон Хименес и в меру сил поддержали Рэй Бредбери и Егор Летов, до сих пор не потеряло свою актуальность. Её альбом продолжает традиции британской рэггей-волны восьмидесятых (в первую очередь на ум приходят UB40) и тех трансформаций, которым эта музыка подверглась в девяностые. В паре песен Холли заглядывает на территорию Massive Attack периода «Blue Lines» и «Protection», что пластинке только в плюс.

В какой-то старой рецензии на альбом Gorillaz про вокал Дэймона Албарна было сказано так: «его пение подобно полёту воздушного шара, из которого бесшумно выходит воздух». В случае Холли Кук всё строго наоборот. И обложка «Vessel of Love», сделанная в стилистике психоделической армянской мультипликации («корабли на дно уходят, с якорями, с парусами») и солнечная музыка, скрытая под этой обложкой, наталкивают на одну-единственную мысль. Воздуха в балонах у этой тропической подводницы хватит надолго.

Номинация: God Save The Kingston Town

Слушать также: Lee Scratch Perry ‎— The Black Album (2018)

Легендарный дед даже перешагнув восьмидесятилетний рубеж никак не угомонится и продолжает тучи разводить руками. На «The Black Album» все песни записаны в двух вариантах - классический рэггей по лекалам Ли Перри и сразу же в догонку дабовая версия. Фраза «пенсионерам многое сходит с рук» как будто специально придумана под ямайско-швейцарского апсеттера и бузотёра. Этому прожжёному ветерану действительно всё сходит.

Доктор Уильям С. Верховцев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 Top Albums of the year (2018)

 

Adán Jodorowsky ‎ —  Esencia Solar

Blaine L. Reininger  —  The Blue Sleep

Bobby Beausoleil ‎ —  Voodoo Shivaya

Chris Carter  —  Chemistry Lessons, Vol. 1

Donny McCaslin  —  Blow

Graham Coxon ‎— The End of the F***ing World (Original Songs and Score)

Graham Massey & Umut Çağlar  —  Kicked From The Stars

Hollie Cook — Vеssеl Of Lоvе

Holly Golightly  —  Do The Get Along

J Mascis  ‎—  Elastic Days

Jimi Tenor  —  Order of Nothingness

Lee Hazlewood’s Woodchucks  —  Cruisin’ For Surf Bunnies

Mina  —  Maeba

Schlammpeitziger  —  Damenbartblick Auf Pregnant Hill

Sweet Robots Against The Machine  —  3

 

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Hollie Cook   2018   Photo by Scott Dudelson

Francois Truffaut, 1981 (Photo by Victor Skrebneski)

Я считаю, что цвет почти так же навредил кинематографу, как и телевидение. В кино следует бороться с гиперреализмом, иначе не получится искусства. На заре «новой волны», чтобы выжить, нам приходилось делать всё как можно проще: мы обращались к немому кино, а потом озвучивали наши ленты.

На следующем этапе мы пришли к синхронной записи звука, затем добавился цвет, но мы забыли проанализировать этот феномен. С того времени, когда фильм стал цветным, когда его стали снимать на улице, в нём появились солнце и тень, и шум мотороллеров стал перекрывать диалоги, — кино перестало быть кино! Это не искусство, а тоска.

Чёрно-белый кадр практически никогда не был некрасивым, даже если фильм не претендовал на художественные достоинства. Теперь же уродство в кино преобладает. Восемь картин из десяти смотреть так же скучно, как, скажем, наблюдать за уличной пробкой. Сам я снимаю в цвете лишь потому, что не могу иначе. Предполагается, что любой фильм рано или поздно пойдет по телевидению, а телевидение покупает только цветные ленты.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Как раз в тот момент, когда я осознал, насколько меня раздражает цветное кино, мне довелось пересмотреть чёрно-белые картины Брессона, и у меня появились новые основания восхищаться ими. Какие же конкретно? Вы, наверное, замечали, сидя в кинозале, что внезапная смена на экране долгой ночной сцены — сценой дневной, производит шоковое впечатление. Зал вдруг заливается светом, и вы начинаете замечать своих соседей. Хорошо!

А теперь вспомните, что «Приговорённый к смерти бежал» или «Жанна д'Арк» — это от начала до конца серые по колориту фильмы, они не вызывают зрительного шока, они практически одноцветны, но при этом — сущее чародейство. Лучшие фильмы в истории кино, быть может, наиболее «однородны»: однолинейны, одноцветны, однозвучны.

Далее: «Золотая карета» - фильм цветной, но тем не менее — мой любимый фильм, я видел его, наверное, раз тридцать, и все тридцать раз моя память отторгала один раздражающий меня кадр: карета, удаляющаяся под солнцем в облаке пыли, а в верхней части экрана — голубое небо. Этот разрушающий всю систему изображений и убивающий единство фильма план был снят на студии, но во дворе студии. Я уже и сам начинал разбираться, в чём тут дело, но к тому же в этот момент мне попались под руку мемуары де Кирико, где говорится, что нет ничего абсурднее театральных представлений под открытым небом, поскольку в этом ощущается какая-то невероятная смесь правды и фальши.

Теперь я понимаю, почему меня всегда разочаровывали цветные фильмы Висконти, особенно моменты, когда персонажи в них переходят из интерьера на натуру, и почему «Чувству» и «Людвигу» я всегда предпочитал «Белые ночи» (фильм, снятый в павильоне и немыслимый в цвете), «Рокко» и «Туманные звёзды Большой Медведицы».

Франсуа Трюффо, 1978 - 1979 гг.

Дмитрий Быков — Сто Лет Odin'очества (Часть 5)

Фрагменты программы "Один" на Радио "Эхо Москвы"

31 мая и 7 июня 2019 г.   Ведущий - Дмитрий Быков

 — Вопрос о «Кровавом меридиане» Маккарти. Легитимно ли рассматривать эту книгу как исследование темных областей ада и человеческой души?

Этот роман Кормака Маккарти («Кровавый меридиан») читал я лет шесть назад, кабы не больше. Читал в оригинале, очень мучился, потому что Маккарти читать трудно. И «Дорогу» трудно, это еще сравнительно простой роман. И «Старикам здесь не место» трудно, а самым трудным для меня было читать «Кровавый меридиан» из-за очень прихотливой лексики, из-за множества местных каких-то реалий. Но впечатление от книги у меня было не совсем такое. Видимо, мне надо ее перечитать по-русски.

У меня не было ощущения, что это картина ада. Скорее, это книга в том же жанре, что и фильм «Мертвец» джармушевский, это путешествие по американскому подсознанию, по его закоулкам. И герой, который, кстати, очень похож на мертвеца, и там же все его путешествие дальнейшее происходит после того, как он ранен в сердце. То есть это путешествие мертвеца. И этот мальчик, насколько я помню, назван Отцом нации или Отцом человечества.

Но вот мне показалось, что это такое исследование американского подсознания, в котором вместо ясности, вместо морали какое-то страшное зыбкое болото. Во всяком случае, я увидел какие-то явные параллели с этой картиной Джармуша, и путешествие его с первых страниц мне показалось загробным, хотя, может быть, это такой типичный over interpretation, что случается иногда с иноязычными читателями.

 — Почему вы классифицируете Рембо как сюрреалиста? Может быть, он предтеча, и то не уверен. Все же сюрреализм порожден Первой мировой войной.

Сюрреализм как термин порожден, а как состояние, по-моему, он пошел с Лотреамона, а, может быть, еще и раньше. Я не думаю, что сюрреализм возник с появлением термина, сюрреализм присутствовал, особенно во французской литературе, когда началась эра упадка. «Проклятые поэты» были во многих отношениях уже сюрреалистами, потому что сюрреализм порождается депрессией.

 — Какую литературу посоветуете почитать в духе Бунюэля, сочетающую сюрреализм с антибуржуазностью?

Во-первых, антибуржуазность – всегда сюрреализм, и наоборот. Ну «Зази в метро», в наибольшей степени. Альфред Жарри – «Король Убю» в первую очередь. Наверное, Виан – «Осень в Пекине» и «Сердцедер». «Красная трава» тоже.

 — Что лучше: «Эммануэль» или «Греческая смоковница»?

Ну конечно, «Эммануэль». «Греческая смоковница» – это очень поверхностная комедия, а «Эммануэль» претендует быть искусством. Не говоря уже о том, что при всем очаровании «Греческой смоковницы» Сильвия Кристель – все-таки актриса совсем другого масштаба.

 — Ваше мнение о романе Поплавского «Аполлон Безобразов» и его забытой ныне поэзии?

Помилуйте, какая же она забытая? «Аполлон Безобразов» очень популярный роман, на Западе, в частности. Мне кажется, что «Аполлон Безобразов» – великая проза, и сам Поплавский – очень неплохой поэт. Мне многое не нравится в его жизни, личности, мировоззрении, не нравится строчка «мы ходили с тобой кокаиниться в церкви», – много такой ерунды, которая происходит отчасти от трагедии его, отчасти от эпатажа.

Я всегда вспоминаю слова репортера, который описывал его смерть: «Отец, видели бы вы панталоны, в который умер Поплавский, вы бы не ругали его». Понимаете, нищета, одиночество, крайняя степень этой свободы и при этом отчаяния, вся так называемая «парижская нота» и при этом мучительные эксперименты над веществами… Мне кажется, Поплавского надо читать в специальное время и в специальном состоянии.

Набоков относился к нему партийно, кланово, потому что Поплавский принадлежал к числу, к кругу Иванова и Гиппиус, который был Набокову крайне враждебен. И он отругал его стихи. Но на самом деле в стихах Кончеева в «Даре» есть нота Поплавского: «Небеса опирались на снежные плечи отчизны». Набоков в поздние годы правильно покаялся, сказав про чистые (кажется, там сказано «скрипичные», но не уверен, сказано в «Даре») ноты Поплавского и что был к нему не в меру суров.

Я «Аполлона Безобразова» стал читать в «Юности», когда он печатался во время Перестройки. Никакого впечатления он на меня не произвел. А вот когда я в Штаты попал работать и очень одиноко там жил, в семье, где я остановился, был «Аполлон Безобразов», на полке стоял, заграничное издание. И я стал читать, и в тогдашнем моем одиночестве, в тогдашней моей заброшенности на меня это так подействовало…

Это очень хорошо написано. Да и «Домой с небес» тоже очень хорошо написано. Мало того, что хорошо написано, увлекательно, страшно, – это этически очень сильно. Мне так стало его жалко, я понял, что он был еще очень молодой человек, прекрасный фантазер, чистая душа. И этот провинциальный демонизм как-то с него слетел, и если бы он снял свои знаменитые черные очки, под которыми были детские, беспомощные такие глаза, – на меня это сильно подействовало.

И с тех пор (вот шесть лет прошло) я очень Поплавского люблю и очень ему благодарен.

Борис Поплавский

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — В чем причина популярности сериала «Чернобыль» у англоязычной аудитории?

Знаете, вы будете смеяться, но в высоком художественном качестве. Не только в достоверности, которую могут оценить только советские, постсоветские, русские, постчернобыльские поколения в России, нет. Просто это очень хороший фильм, действительно, очень качественно сделанный. И в нем есть эта нота страшная. Я даже считаю, что там могло быть меньше натурализма при показе последствий лучевой болезни. Но там показано главное – это чувство катастрофы, которая пришла не только на Россию, а это весь мир треснул. Это как писал тогда Губарев: «Дьявол показал лицо».

 — Неожиданно узнал, что Марсель Пруст увлекался чтением Анри Бергсона. Почему французская философия играет столь сильную роль во французской литературе?

Понимаете, это вопрос довольно любопытный. Проблема в том, что французская философия первой стала довольно секулярная. Она перестала быть уделом нескольких авгуров, вышла на площади, на улицы. Обратите внимание - Бергсон получил своего Нобеля именно по литературе. Именно потому, что Бергсон замечательно увлекательно излагал, так сказать, свою философию жизни, хотя «философия жизни» – это очень бедное и приблизительное определение.

Французская философия перестала быть клановым и кастовым занятием. Впоследствии, в двадцатом столетии, она перешла философствовать в кафе, на баррикады, она вышла в газетные колонки. Поэтому литература, естественно, стала с ней тесно взаимодействовать, а еще теснее – кино. Больше скажу, и новый роман, и новая волна – это в огромной степени реализация идей французской философии второй половины века. И, кстати говоря, современная французская литература – это реализация идей Фуко, Делеза; такая живая иллюстрация к ним.

Академия патафизиков, членом которой был Виан, сама по себе не проводила границы между философией и литературой. Академия патафизиков в этом смысле больше похожа на общество «Чинарей», само слово «чинари» подчеркивает иерархичность их сознания. Это в первую очередь философы Липавский и Друскин, которые работали, анализируя тексты, а в чем-то и подталкивали к созданию текстов, Введенского и Хармса. Введенский в силу своего харьковского проживания там появлялся значительно реже, но появлялся, он говорил: «Я никогда не отрекался от левого искусства».

«Чинари» – это такой прообраз патафизиков, которые вряд ли о них знали, конечно. Но то, что литература двадцатого столетия стала питаться философией и ее питать, – это, пожалуй, довольно плодотворный синтез. Я не очень хорошо отношусь к философствованию в газетах, и, скорее, солидарен с текстом Пелевина «Македонская критика французской мысли», но, тем не менее, сам этот союз плодотворен и увлекателен. И уж, во всяком случае, он лучше для философии, чем обслуживать власть и обдумывать лексику для нее. Как это случилось в России.

 — Видите ли вы что-то общее между тошнотой Антуана Рокантена и мировой скорьбю Венички Ерофеева?

Да нет же, конечно. Понимаете, сартровская «Тошнота» – это экзистенциальное переживание, тошнота Венички Ерофеева (во всяком случае, героя) имеете совершенно физиологическое происхождение, это тошнота похмельная. Конечно, она напоминает сартровскую, но если бы Сартр и его герой столько пили, тут бы уже была не тошнота, это просто была рвота и, скорее всего, смерть. Другое дело, что и герой Ерофеева, и герой Сартра очень остро ощущают бессмысленность жизни, какую-то тупиковость пути. Но «Тошнота» Сартра – это такое удивление перед странностью и алогичностью мира, а Ерофееву эта алогичность дорога и симпатична.

 — Увидел я величественное, но обшарпанное здание советского модерна под пасмурным небом, и подумалось: «Должна быть советская готика». Существует ли что-то такое?

На ум приходит «Груз-200», но это немного не то. Масодов, в некотором смысле Пепперштейн, «Пищеблок» Иванова. О нем, кстати, тоже многие просят лекцию, но как-то про живых я не очень готов говорить, тем более про ровесников. Не потому что у меня нет к ним пиетета, а наоборот, потому что я боюсь сглазить. Мне все-таки хочется острить свой ум на тех, кому я уже не могу помешать, не могу повредить своими оценками.

Советская готика – это не только «Груз-200», это и отчасти советская фантастика, всегда довольно мрачная. Я бы рискнул сказать, что многие советские антиутопии – это советская готика.

Да и рискну сказать, что сериал «Чернобыль», который посмотрело так много народу, – это и есть советская готика, фильм ужасов на советском материале. Вот кадры опустевшей Припяти, причем реальные, а не снятые в фильме, – это и есть советская готика, самая страшная.

 — Что вы можете сказать о романе «Чучело белки»?

Это роман Блоха, из которого Хичкок сделал «Психо». Это повесть, строго говоря, одна из первых психологических повестей о маньяках, которая отличается такой амбивалентной интонацией: с одной стороны, бесконечное сострадание к человеку, которого измучила жестокая мать, этому безумцу, а с другой стороны – бесконечная брезгливость к нему и омерзение. Потому что губит-то он невинных, прекрасных девушек.

Блох вообще очень хороший писатель. Вы прочтите его рассказ «Бродячий зверинец» – один из самых страшных рассказов в американской прозе. Как это сделано! Он крупный автор, и не зря он один из первых оценил Кинга, и Кинг всегда с благодарностью оценивает его.

Rainer Werner Fassbinder   1980   Photo by Helmut Newton

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — В чем видел Фассбиндер ростки нацизма в Германии?

Он не в Германии их видел, а в человеческом обществе, в человеческой жизни. Фассбиндер, как и многие немцы второй половины века, считал фашизм естественным риском человека, и, может быть, во многих отношениях, естественным состоянием человека. Скатывание в фашизм для него очень легко. Он не считал соблазн фашизма преодоленным.

Пересмотрите «Берлин, Александрплац». Хотя это огромная работа, там, кажется, 12 серий или 9, не помню, но для меня Фасcбиндер, во всяком случае, «Лили Марлен» – это про неискоренимость фашизма в человеческой природе, про легкость скатывания к этому соблазну. И он даже не столько антифашист в целом, сколько у него сам человек вызывает довольно сильный скепсис.

Не зря он экранизировал набоковское «Отчаяние». То есть, понимаете, это не вопрос немецкой национальной специфики. Да и потом, Фассбиндер – это человек 70-х годов, для которых в целом характерен довольно скептический, довольно печальный взгляд на человеческую природу, не только в Германии, но и в огромной степени и в России.

Тут вопрос об эротике, о вербальном оформлении эротики. Не готов отвечать. Что мне больше нравится – форма «она отдалась ему» или «она дала ему»? Вы переоцениваете старину. «Дала – не дала» – это уже в лермонтовские времена присутствовало, почитайте лермонтовские наброски плана к «Герою…». Тоже там было «дает». Как раз при Белинском он с Краевским обсуждал, кто дает, кто не дает, и Белинского это взорвало. Только при второй встрече с ним на гауптвахте (после дуэли с Барантом) он сказал: «О, это будет писатель с Ивана Великого».

А так брутальные юнкерские разговоры были всегда примерно в одном лексическом тоне.

 — Сериал «Чернобыль» бьет все рекорды популярности в нашей стране. Сериал хорош, но ведь до шедевра ему далеко. На чем основан высокий рейтинг?

Да на том, что жажда правды сильна в нашем обществе, жажда прикосновения к болезненным, темным пятнам истории. И кроме того, жажда героизма, все-таки, потому что это фильм о героизме тогдашних людей, в диапазоне от Легасова до пожарных. Как кажется многим, Запад таким образом воздает должное героям, спасшим Европу. И это очень многих трогает.

 — Какую истину хочет уловить фотограф Томас из фильма «Blowup» Антониони?

Он просто убеждается, что все в жизни – это вопрос имитации. Не зря там эта финальная мрачная история, финальная имитация игры в пинг-понг. Что все в жизни игра, что все в жизни подделка. Так я это понимаю, во всяком случае. Вглядываясь, мы везде обнаружим фальшь и след убийства. Мне, кстати, кажется, что начало «Синего бархата» с этим ухом – это прямое влияние Антониони на Линча.

 — Выберете лучший, с вашей точки зрения, рассказ Эдгара По

«Падение дома Эшеров», «Золотой жук», «Сфинкс» (история о чудовище, которое оказалось бабочкой), «Вильям Вильсон» (история о двойниках). Ну и, конечно, «Бочонок амонтильядо» с его гротескной интонацией и черным юмором. Это довольно страшная история и при этом смешная. А самый совершенный - «Маска красной смерти», именно по такой музыке прозы.

Эдгар По – литературный предшественник Лавкрафта, Грина и странный двойник Гоголя. Почти полное совпадение дат их жизней и странно волновавшая их тема мертвой красавицы (сравни «Вия»). Эдгар По и называл смерть красавицы самой поэтичной темой в искусстве. И, конечно, приписываемая им обоим некрофилия, о которой много написано, в частности, у Криса Патни. Но это такая метафора, не более чем. И страх похорон заживо, навязчивая фобия. И абсолютная неприспособленность к жизни, и при этом попытки учить соотечественников.

Мне кажется, что По и Гоголь – два странных двойника. Оба наследники Гофмана, но если у Гоголя была такая украинская, малороссийская жовиальность и юмор, то у Эдгара По это носило гораздо более сардонический характер. Их фобии очень сходны, и, конечно, Эдгар По – это американский Гоголь, который оказал значительное влияние на американскую романтическую прозу в целом.

У нас с Ольгой Пановой, замечательным американистом, была весьма плодотворная дискуссия о том, можно ли говорить об американском романтизме вообще. Но если можно, то, конечно, не Уитмена и не Готорна, а именно Эдгара По можно назвать единственным последовательным романтиком в американской литературе. Может быть, еще Торо в какой-то степени. Потому что «Уолден, или Жизнь в лесу» – это романтическое произведение, но оно настолько веселее и настолько, что ли, человечнее традиционного романтизма…

Вот, пожалуй, По – самый готический автор. Романтизм – это готическое такое дело.

Vincent Price   Masque of the Red Dead   1964

Оригинал программы от 31 мая (полностью)

Оригинал программы от 7 июня (полностью)