Заговор Послов / Sūtņu Sazvērestība / The Conspiracy of Ambassadors (1965)

Режиссёр: Николай Розанцев   В ролях: Улдис Думпис, Вадим Медведев, Игорь Класс, Рита Гладунко, Олег Басилашвили, Владимир Сошальский, Арнис Лацитис

Барнету желали добра, желали в том числе камбэка, а к написанию сценария о чекистской мышке в Кошкином доме озверевших монархистов пригласили Михаила Маклярского, автора пьесы "Подвиг остаётся неизвестным" – основы барнетовского "Разведчика". Однако Борис Васильевич, в прошлом боксёр, закалённый публичными боями в саду "Эрмитаж", решил пропустить этот раунд и несколько радикальным способом отказаться от совместной советско-латвийской постановки.

Вряд ли труп заслуженного деятеля искусств Украинской ССР, лёжа в рижской гостинице, успел остыть к тому времени, как новым режиссёром был назначен Николай Розанцев, успешно соединивший идеологию и кассу в "Государственном преступнике" (да и действие в нём, кстати или нет, происходило в послевоенной Риге). "Заговор послов" по-траурному сдержан, подстать центральной марионетке – ясно, это уже не шикарный и складный, славянский, как шкаф, шпион с голливудской улыбкой.

По фильму шаркает, подсвечивая себе путь кривой окаянной усмешечкой по Егору Летову, худой и ножичком складной портретист в фуражке латышского стрелка (Улдис Думпис). Душевной и геополитической неустойчивостью чужака пользуется Феликс Дзержинский, судя по неудачному гриму – подвергшийся бальзамировке. Ведь бородатый прибалт – отличная обманка для своры послов нескольких стран, объединённых поводком упитанного англичанина Локкарта! Гипнотический пластилин вороньих очей чекиста испепеляет художника до скромно прорисованного персонажа, часами готового наушничать в компании загадочного господина Константина.

В меню стихийных поминок по Барнету всё сплошь фрукты с кладбища: почти никого в этом могильнике страстей нельзя назвать человеком из плоти и крови. Только Локкарт, даром что враг, спасён пышнощёким ликом молодого Олега Басилашвили. Улицы воображаемой Москвы (редкая, какая-то спёртая натура без признаков белого камня скорее уж походит на родные места одессита Маклярского или заштатные проулки Дальнего Востока "Волочаевских дней") воняют скрытой, тяжкой, одуряющей угрозой гражданского людоедства; шлейф от неё тянут носы персонажей, он заполняет и пространства их квартир, от кадра до кадра. Куда там отточенная игра интеллекта и нервов из лучших образцов "кино разведчиков" ("Повесть о чекисте", "Вариант "Омега") – зажмуриться б и не дышать, чтоб не тебя, а другого. А манеры поучим попозже, примерно к "Испанскому варианту" (1980, Эрик Лацис), поставленного по апокрифу Юлиана Семёнова-Ляндреса, в котором Думпис сыграет "как бы" Штирлица.

Дмитрий Буныгин / Accionmutante

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Coleman Hawkins,1968. Photo by Jan Persson

Коулмен Хокинс был одним из моих героев. С того самого момента, когда я впервые услышал его рваные, полные радости соло на пластинках The Mound City Blue Blowers 1929 года и увидел его на пожелтевших фотографиях странствующей водевильной труппы Ма Рэйни, он стал для меня идеалом музыканта.

Это был человек, который играл ещё с самыми ранними местными группами двадцатых и в конце концов стал патриархом тенор-саксофона, перед которым преклонялись Колтрейн и Роллинс; человек, стоявший рядом с Беном Уэбстером и Лестером Янгом, наводя мосты между свингом и бибопом. Я не мог дождаться того момента, когда сяду рядом с ним во время долгого путешествия и смогу расспросить о старых временах. Как оказалось, эти надежды были столь же тщетны, как и в тот раз, когда мы ехали в Бостон вместе со Слипи Джоном Эстесом.

Коулмен всегда требовал, чтобы в его футляре для саксофона была бутылка бренди — «для согрева». Каждую ночь он закрывал на ключ дверь в свою комнату в отеле и снимал трубку с телефона. Таким образом, звонки, оповещающие, что пора вставать, оставались незамеченными. И я сидел в холле вместе со Суитсом, сэром Чарльзом Томпсоном, Джимми Вудом и Джо Джонсом и ждал Коулмена. Никто ничего не говорил — Коулмен был вне всякой критики.

Как это бывает осенью, авиарейсы были заполнены пассажирами, отправляющимися в деловые поездки, и на то, чтобы выпросить места, уходили часы, так что часто мы были вынуждены мчаться в концертный зал прямо из аэропорта. Коулмен обладал способностью двигаться медленнее, чем любой человек, которого я когда-либо встречал. Когда я вёл его через аэропорт или железнодорожную станцию, то пытался сконцентрироваться на том, чтобы переставлять ноги как можно более осторожно, не делая широких шагов. Но внимание моё неизбежно рассеивалось, и Коулмен неожиданно оказывался метрах в четырех позади меня. Или иногда вообще исчезал из поля зрения.

Как-то раз я провёл всю вторую половину дня в аэропорту Копенгагена, покупая выпивку агентам Scandinavian Airlines и умоляя их задержать рейсы в Стокгольм и Хельсинки, чтобы застрявшие из-за тумана музыканты смогли сделать пересадку. В другой раз мне пришлось взять напрокат машину и проехать пол-Франции с барабанной установкой, привязанной ремнями к крыше, чтобы другая группа могла начать концерт, в то время как Коулмен и The All-Stars успели сесть на более поздний поезд.

Я проносился мимо виноградников по забрызганным красным соком дорогам, через города, окутанные запахом молодого вина. Когда турне завершилось и я, очутившись в Париже, буквально рухнул от изнеможения, я стал размышлять о том, как много раз мы оказывались в сотнях километров от места концерта, практически безо всяких шансов доставить музыкантов на сцену вовремя. Однако каким-то образом нам удалось отыграть все концерты. И я пришёл к выводу, что после этого всё остальное будет сравнительно лёгкой работой.

Джо Бойд   «Белые велосипеды: как делали музыку в 60-е»   2006 г.

Скорый поезд вглубь себя (Ayahuasca Blue Eyes)

Saga de Xam   1967   Comics by Jean Rollin & Nicolas Devil

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Уже недели через три мы были на берегу Тихого океана, в Акапулько, столице штата, где оказалась настоящая гостиница. Я всюду высматривал синих индейцев, но не нашел, хотя дон Пабло и уверял, что здесь их часто можно встретить. Он призвал хозяина гостиницы, итальянца, в свидетели, и тот подтвердил, что действительно синие момоскапаны появляются иногда в городе.

Всего несколько месяцев тому назад два французских врача возвратились из Истотасинты, места обитания этого племени; они пробыли там полгода, изучая «синюю болезнь», — по мнению врачей, синий цвет кожи у этих людей — болезненное явление. Врачи сказали ему, что момоскапаны, кроме синей окраски, отличаются еще поразительной памятью, распространяющейся на самое раннее детство, это главным образом объясняется тем обстоятельством, что маленькое племя с незапамятных времен питается исключительно рыбой и моллюсками. Впрочем, хозяин посоветовал мне лучше съездить самому посмотреть на это племя, которое живет там, где Момохушики впадает в море, днях в десяти езды от города.

То, что я хотел видеть у момоскапанов, я увидел уже в пятнадцати минутах езды от города. Я мог констатировать: они действительно синие, что до меня, по всей вероятности, уже заметили сотни других путешественников. Изначальным цветом их кожи, конечно, был желтоватый, свойственный всем мексиканским индейцам, но от этого цвета остались лишь небольшие пятна, величиной с ладонь, преимущественно на лице. Синий цвет кожи преобладал, в отличие от тигровых индейцев из Санта-Марты в Колумбии, у которых яркий желтый цвет преобладает над ржаво-коричневым. Однако, мне кажется, между этими двумя случаями игры природы есть много общего, — хотя бы то, что индейцы из Санта-Марты также питаются исключительно продуктами моря.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Я уже готов был отказаться от дальнейших попыток заставить Терезиту говорить, как вдруг кацик сделал новое предложение: он решил дать Терезите пейоту. Этот любимый индейцами опьяняющий яд употребляют мужчины в торжественные моменты, но он строго воспрещается женщинам. Я очень скоро понял, почему кацик, за хорошее вознаграждение, конечно, был сговорчивее, чем в первом случае: если бы Терезита, вопреки запрещению, приняла участие в пляске, все племя увидело бы это, тогда как напоить ее опьяняющим напитком можно было в моей хижине, втайне от всех.

Да и приготовился старик очень тщательно: он пришел ко мне глухой ночью, велел двум индейцам, находившимся у меня в услужении, лечь возле самого порога, а отца Терезиты, ее мужа и одного из братьев, который также был посвящен в тайну, поставил караулить вокруг хижины. А чтобы успокоить также и свою совесть, он одел молодую женщину в мужское платье; она имела очень смешной вид в длинных кожаных штанах отца и голубой рубашке мужа. Ради шутки я взялся дополнить ее туалет: в то время, как варилась горькая настойка из головок кактуса, я нахлобучил ей на глаза мое сомбреро и подарил один из пунцовых поясов дона Пабло, которые пользуются таким успехом у индейцев.

Сидя на корточках, молодая женщина выпила большую чашу отвара; мы сидели вокруг нее и курили одну папиросу за другой, ожидая действия яда. Прошло довольно много времени. Наконец верхняя часть ее туловища стала медленно отклоняться назад, Терезита упала с широко раскрытыми глазами и погрузилась в своеобразный сон, который является результатом отравления пейотой. Я наблюдал за тем, как она жадно глотает проходящие перед взором дикие краски галлюцинаций, но очень сомневался, что она в состоянии этого пассивного опьянения как-нибудь проявит себя. И действительно, губы ее были плотно сжаты.

Старый кацик не мог не видеть, что его план не удался, что пеойта произвела на молодую женщину то же действие, какое производило на него и его соплеменников. Но, по-видимому, он решил настоять на своем: он стал варить вторую порцию отвара с таким количеством головок кактуса, что этим отваром можно было бы свалить с ног целую дюжину сильных мужчин. Потом он приподнял опьяневшую женщину и поднес к ее губам чашу с горячим напитком. Она послушно втянула в себя первый глоток, но ее горло отказалось проглотить горький напиток, и женщина выплюнула его. Тогда старик, шипя от ярости, схватил ее за горло, плюнул на нее и заявил, что задушит, если она не выпьет всю чашу.

В смертельном страхе она схватила чашу и, сделав над собой невероятное усилие, проглотила ядовитый отвар и упала навзничь. Последствия были ужасны: ее тело приподнялось, выгнулось, словно какая-то бесформенная змея, ноги переплелись в воздухе. Потом она прижала обе руки ко рту, и видно было, что она делает невероятные усилия, чтобы удержать в себе отвратительный отвар. Но это ей не удалось. Страшная судорога подняла ее вверх, и она извергла из себя яд.

Старый кацик задрожал от ярости, я видел, как он схватил кинжал, которым разрезал головки кактуса, и как с криком бросился на несчастную женщину. Я успел схватить его за ногу, и он плашмя упал на глиняный пол. Однако Терезита заметила его движение и остолбенела, она словно приросла к соломенной стене; потом она издала протяжный стон, как изголодавшийся пес.

Ее зрачки закатились под самый лоб и видны были лишь белки, которые ярко светились на ее фиолетовом лице, из судорожно сжатого рта сочилась коричневая жидкость. Но вот ее колени слегка задрожали, она поднялась на ноги, вздрогнула всем своим крепким телом, как бы собираясь с духом, выпятила грудь, с силой раскинула руки и стала все быстрее и быстрее биться головой о стену. Все это обещало очень банальный и совершенно нежелательный исход.

Я невольно пробормотал:

— Черт возьми, какое свинство!

Но вдруг из губ Терезиты раздался резкий, грубый крик:

— Дуннеркиель!

Она крикнула это чужим голосом и, казалось, будто с этим словом прекратилась какая-то отчаянная борьба.

Ганс Эверс,   «Синие Индейцы»   1906 г.

Lou Reed, Photo by Christian Coigny

Обоюдное влияние поп-музыки на современную прозу не обсуждается. Опять же, исключительно на интуитивном уровне, без прямых связей, без обмена делегациями и «шукшинских дней» в Бруклине. Юрий Трифонов мог изобразить монструозность бытия с помощью одной «грязной белой водолазки» на молодом спутнике оккультной дамы, там, где другому потребовалась бы целая «чёрная месса».

Лу Рид был скуп на слова и ноты, в жизни, несмотря на специфический дендизм, слыл скрягой. Его «мовизмы» полностью лишены самолюбования, это скупость протокола, черновик объяснительной записки пропетый максимально близко к оригиналу, чей автор по-другому не умеет, и поет, как может. Его короткая «кобзоновская» стрижка раздражала в толпе волосатиков, когда длина волос считалась мерилом обывательской смелости.

Он всю жизнь напоминал кого-то из советских актеров: то Глеба Стриженова, то Шалевича, ближе к старости — Романа Карцева. Эту странность отмечали даже те, кто с трудом мог вытерпеть полторы минуты его пения, не крикнув «Снимай!». Дин Рид, Лу Рид — два портрета Дориана Грея, можно сказать. Из далеко не самых популярных и удачливых примеров «американской мечты». Жизнерадостный самоубийца и живучий саморазрушитель.

Дин Рид атаковал в спину молодежь, гибнувшую с оружием в руках во Вьетнаме — не самая подходящая форма протеста для порядочного джентльмена. Лу Рид живописал, как лишают материнства (своих детей у него не было) наркоманку — с таким материалом тоже на Евровидение не посылают. Плачь конфискуемых властями детей изображали дети продюсера. Чтобы заставить ребенка заплакать достаточно было сказать: «Джошуа! Спать!».

Слезы, скрежет гитарных струн, и сон — глубокий сон, в котором мы когда-нибудь подключимся к Лу и встретимся с Дином.

По чьим вещам будут изучать нашу эпоху бодрствующие потомки на пути к Большому Сну? Что даст им наиболее исчерпывающее представление о нашем времени? Неужели помпезные пустышки? Кому-то — да. Но люди искушенные и требовательные будут смаковать «простые» тексты Анатолия Гладилина и Леонида Бородина, на которых давно махнули рукой глотатели гнозиса и эстеты.

В самых страшных образцах американской готики нет ничего, что могло бы убедить советского читателя в том, какая это жуть. Бедняки, бедствуя, катаются на собственных машинах, а негры в этих книгах и фильмах похотливы и разодеты как дети членов Политбюро на закрытой вечеринке. В музыке Лу Рида тоже нет ничего чудовищного, она чудовищно банальна, как «грязная белая водолазка» у Трифонова.

Подобно героям Трифонова он был женат три раза, и тут тоже все как у московской богемы: первую звали Бетти Кронштадт, вторая была художницей, а третья, Лори Андерсон — композитор, вроде нашей Губайдулиной. Свадебных фотографий мало — всего одна, и, как у Рощина в кителе, черно-белая: галстук, пиджачок. Индпошив? – Вряд ли. Может быть и вовсе прокатный.

Георгий Осипов   «Человек с чужой печенью»   2015 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Lewis Allan Reed (March 2, 1942 — October 27, 2013)

John Cale - Lazy Day (2020)

Гимн Анахорету

 

А потом был концерт, сумасшедший аншлаг

А потом бенефис и горящий Рейхстаг

Кокаин по полям и одни угольки...

Эти дни навсегда от меня далеки

Михаил Елизаров

Для амбициозных нью-йоркских маргиналов The Velvet Underground Джон Кейл был примерно тем же, чем Курёхин для Аквариума начала 80-х. Мастеровитый профи, не связанный стилевыми рамками, этакий барон Унгерн, за уши вытаскивающий прекрасных дилетантов из уютного мирка блюзово-рок-н-ролльного трёхаккордия в дикую степь экспериментов и прорывов на ту сторону.

Показательный пример бодания двух лидеров VU - «Hey Mr. Rain» с концертника возрождённых вельветов «Live MCMXCIII». Короткий студийный номер, изначально не вошедший ни в один из классических альбомов, Лу с Джоном превратили в гениальную дуэль, где никто не мог уступить. Несколько иронично-едких взглядов Лу Рида поверх очков - сдавайся, скрипач, тебе не одолеть электрогитару! - неизменно наталкивались на ледяную валлийскую невозмутимость. Как итог - пятнадцатиминутная коррида, лохмотья порванных струн и один из лучших концертных джемов в истории.

Последние сорок лет Кейл проводит в режиме анахорета - время от времени выпускает сольные альбомы и записывает саундтреки. Среди его киношных работ имеется музыка к «Американскому Психопату» и сотрудничество с такими мастерами как Филипп Гаррель, Оливье Ассайас и Йорген Лет. Статус эксцентричного маэстро, неожиданные камео на альбомах молодой шпаны, каверы чужих хитов и собственная, вываливающаяся из любых людских представлений музыка - такой джентльменский набор (без боязни уронить репутацию) могут себе позволить немногие.

В этой Шамбале великих медленных королей помимо валлийского скрипача пылающих сознаний уверенно обосновались неуловимый крунер Скотт Уокер, образцовый денди Дэвид Боуи и нью-йоркский бесогон Лу Рид. После того, как эти сияющие Махатмы по очереди покинули здание, поговорить одинокому гражданину Кейлу, скорее всего, не с кем.

Тем приятнее неожиданная новость - в октябре 2020 года без излишних фанфар вышел сингл с совершенно новой песней Джона Кейла. Сам музыкант говорит по этому поводу следующее:

«У меня был практически готов новый альбом, но наступил чёртов две тысячи двадцатый и всё полетело в тартарары. Непросто жить, ощущая как земля уходит из под ног. Мне, как автору, важно не терять остроту высказывания. С другой стороны, альбом не может состоять из одних песен на злобу дня. Песня должна нести в себе больше, чем твит из 140 символов. Я решил повременить с альбомом, но имелся трек, который я совсем недавно закончил. Пока выбитые из колеи человеки пытаются как можно скорее вернутся в свой привычный жизненный ритм, я говорю о том, как это важно - взять паузу, вдохнуть полной грудью и насладиться хотя бы минутой покоя».

В сети уже сравнили звучание новой песни Кейла с «Blackstar» Дэвида Боуи. Мнение спорное, но вполне имеющее право на существование. В связи с этим вспоминается давняя история. В конце девяностых АК Троицкий поставил у себя в радиопрограмме какой-то особо навороченный ремикс «Telling Lies» и высказался в том духе, что песня вряд ли станет хитом, но лишний раз показывает, что ветеран Боуи в одиночку способен состроить козью рожу всему протухшему рок-мейнстриму.

Лучшей рецензии на «Lazy Day» Джона Кейла придумать невозможно.

Доктор Уильям С. Верховцев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Klaus Kinski, «Woyzeck» (1979)

Вернер Херцог: Кински никогда не был актёром, который просто играет роль — он выкладывается без остатка. Мы начали снимать новый фильм, но он по-прежнему пребывал в мире «Носферату», и это стало очевидно, как только он ступил на съёмочную площадку «Войцека».

Погруженность в образ Носферату придала его игре особую ранимость и хрупкость, что чувствуется с первых же кадров фильма. Вспомните, как он смотрит в камеру сразу после заглавных титров. У него как будто что-то не так с лицом. Одна сторона лица Кински на самом деле опухла, и вот отчего. Когда он отжимается во время титров, майор пинает его в спину. «Он неправильно делает, он должен не притворяться, а пнуть по-настоящему», — сказал Клаус. В итоге Кински так впечатался в брусчатку, что у него начало опухать лицо. И заметив это, я велел ему: «Клаус, стой! Не шевелись. Смотри на меня». Он ещё не отдышался после отжиманий, но в его взгляде такая сила.

Этот взгляд задаёт атмосферу всего фильма.

Кроме того, ему очень нравилась роль, и на площадке он находился в полной гармонии с самим собой. Если что-то шло не так, как я рассчитывал, он говорил: «Вернер, мы делаем большое дело, усилия не пропадут всуе. Не волнуйся, всё образуется». Он много работал с текстом и, что с ним не так часто случалось, знал свои реплики. Работать с Клаусом в те дни было настоящее удовольствие, и я вспоминаю это время с искренней теплотой. Да, сыграл он великолепно, проник в самую сущность роли. В нём такая затаённая сила.

Экранизация пьесы Георга Бюхнера установила для меня прямую связь с лучшим, что есть в моей родной культуре, потому что «Носферату» — это всё же связь преимущественно с миром кинематографическим. Для меня всегда была важна немецкая культура, но снять «Войцека» означало приблизиться к одному из величайших её достижений, и потому в этом фильме для меня есть что-то непостижимое. Коснувшись золотых вершин, он и сам как будто засиял. Хотя, надо сказать, до вершин мне удалось лишь чуть дотронуться.

Идею снять фильм по «Войцеку» я вынашивал какое-то время. Это самая выдающаяся драма в немецкой литературе. Невероятно реалистичное произведение. Пьеса осталась незаконченной, и литературоведы так и не пришли к единому мнению, в каком порядке должны идти непронумерованные страницы. Я расположил эпизоды таким образом, чтобы минимально прерывалась сюжетная линия, и в большинстве театральных постановок, по-моему, используется эта же схема.

Мы снимали четырехминутными эпизодами, весь фильм состоит из примерно двадцати пяти кусков, плюс несколько сцен покороче. Это было крайне сложно осуществить: никто не имел права на ошибку. Чем хорош такой подход — фильм создаётся не в результате склейки или передвижений камеры, а исключительно актёрами, убедительностью их игры и умением использовать окружающее пространство. Вспомните сцену, где Войцек отстраняется от тамбурмажора: он наклоняется прямо к объективу камеры, и в последний момент его оттаскивают за шиворот. В подобных эпизодах Кински открывает зрителю пространство за пределами камеры, показывает, что и за камерой, и вокруг неё, и перед ней — целый мир. Он так отчаянно тянется к вам, буквально пробирается в душу.

Так что создание пространства — и то, как этим пространством распоряжается режиссёр, — в «Войцеке» важно особенно.

Herzog on Herzog (Edited by Paul Cronin)  2002

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

18 октября 1926 года в Сопоте родился Николаус Карл Гюнтер Накшиньский, более известный как Клаус Кински

Stalin Wasn't Stallin'

Artwork by Raymond Pettibon

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Среди старых американских записей наткнулся на песню с неожиданным названием "Stalin Wasn't Stallin'" ("Сталин не мешкал") в исполнении The Golden Gate Jubilee Quartet.

1943 год. Американский вокальный квартет прославляет советского вождя народов, который дал отпор Гитлеру. На волне антигитлеровских настроений "Stalin Wasn't Stallin'" даже заслужила статус умеренного хита!

Сталин заявил "зверю из Берлина", что его страна не успокоится, пока не выгонит его со своей земли, взял в союзники янки и англичан, чтобы проучить фюрера. Рождение Гитлера объясняется в песне происками дьявола, который "набил два чемодана жадностью, страданиями и мучениями, сел на полуночный поезд и отправился в Германию". Дела у Адольфа шли хорошо, пока он не вздумал "пнуть русского медведя". В ответ медведь шлепнул "могучей бронированной лапой", и фрицам пришлось уматывать к Кракову.

В 1980 году кавер на "Stalin Wasn't Stallin'" записал британский музыкант Роберт Уайатт, чтобы напомнить западной публике о бывшем союзнике во время холодной войны. Все вокальные партии он взял на себя, объединив несколько записанных дорожек в одну. На второй стороне сингла помещена поэма "Сталинград", написанная и прочитанная Питером Блэкманом.

Игорь Цалер

Robert Wyatt - Stalin Wasn't Stallin' / Peter Blackman ‎– Stalingrad (1980)

 

Оригинал на Яндекс Дзен

Синие Змеи, Синие Столбы (Ремикс для Лу Рида)

Trent Reznor & David Bowie   1997   Photo by Kevin Mazur

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Когда боги зловещего звучания объявили о битве за звание короля индустриальной музыки, возможно, они не принимали всерьёз Майкла Трента Резнора — невысокого паренька с тубой в руках. Трент ещё играл на саксофоне и фортепиано и довольно рано научился управляться с микшерским пультом в звукозаписывающей студии.

Дебютом Резнора стал прекрасный мелодичный альбом под названием «Pretty Hate Machine». Этот диск, проломив стену мейнстрима, дал жизнь настоящему индустриальному року, разошёлся тиражом около одного миллиона копий. По примеру Брайана Ино Резнор выкинул в мусорное ведро все инструкции по пользованию синтезаторами. Записывая пластинку «The Downward Spiral», он заставлял компьютер изрыгать совершенно нереальные, подчас убийственные для слухового аппарата звуки. Альбом напоминал фонограмму к знаменитым «Цветам зла» Шарля Бодлера.

На днях я видел странный сон. Вместе с Лу Ридом и другим своим приятелем по имени Уоррен Пис я обедал в одном из старых кафе Гринвич Виллидж. Когда-то в этом заведении Джексон Поллок дрался за деньги с другими художниками. Весь вечер нас обслуживал официант - Бликса Баргельд из Einstürzende Neubauten. Я постепенно начал вслушиваться в звучащую в кафе музыку, она показалась мне безумно знакомой. Бликса наклонился ко мне и прошептал: «Это сюрприз для Лу Рида к дню его рождения. Трент Резнор сделал ремикс на одну из его песен».

Внезапно прямо перед нашими лицами материализовались полотна Поллока, а музыка становилась всё громче и громче. Не вынеся этого безумия, мы выбежали из кафе, преследуемые бледно-лиловыми, синими и чёрными змеями.

На самом деле музыка Трента Резнора построена на обилии индустриальных и механических звуков. Представьте себе, что кто-то цитирует Ницше под ритмы, звучащие в ночных клубах. Я не могу поверить, что «Spiral» был записан больше десяти лет назад. Сейчас самое время для новой работы Резнора. Я знаю, что это будет очень успешный альбом, дисквалифицирующий всё, что сейчас находится в чартах. 

Текст: Дэвид Боуи

Rolling Stone (Russia) № 07 (13) 2005 г.