Bernardo Bertolucci — Bad Trip in Moscow

Bernardo Bertolucci   1979   Photo by Jack Mitchell

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Знакомство с Бертолуччи началось занятно и смешно. Уже после «Конформиста» любому кинематографическому ёжику было понятно, что это одна из самых могучих фигур в мировом кино. Бернардо словно бы в одиночку унаследовал всё богатство, оставленное мировому кино тремя итальянскими титанами — Висконти, Феллини, Антониони. Всегда, когда я смотрел на Бернардо, на его фигуру, на крепость костяка, затылка, шею, начинающуюся лысину, мощную мускулатуру рук, не оставляло ощущение, что он и есть тот, кому дано было вобрать в себя, унаследовать всю энергию, принесенную в мир фильмами этих великих итальянцев.

Вслед за встряхнувшим всему миру мозги «Конформистом» последовало ещё одно потрясение умов: Бертолуччи начал снимать эпический «ХХ век». У нас картину показали на каком-то из Московских фестивалей, к концу первой серии я вместе со всеми почувствовал, что это фильм немыслимой висконтиевско-фолкнеровской эпической мощи. Когда стало известно, что «XX век» привозят на Московский кинофестиваль, у всех на устах было имя Бертолуччи.

И вот мы узнаём, что Бернардо вторые сутки сидит в гостинице «Россия», в номере, никуда не выходит, никто им не занимается, он перестал мыться и бриться. Самое большее, на что он решается, — это обойти «Россию» по периметру, посмотреть немного на Красную площадь, на старые церкви, а потом ныряет в свой подъезд, залезает в номер и сидит там дальше, уже безвылазно. У него географический кретинизм. Вчера к нему приехала жена, теперь в номере сидят вдвоём. У них в Риме хорошая квартира, могли бы сидеть и там...

Уже через пятнадцать минут в зал ресторана входил Бертолуччи с молоденькой женой Клер. Поверить своим глазам мы не могли — взаправду действительно живой, одичалый Бертолуччи. Мы усадили гостей за стол — всё было молниеносно съедено и выпито. Начались трогательные интеллектуальные беседы.

— Конечно, — терпеливо объяснял нам Бертолуччи, — нам, итальянским коммунистам, сейчас очень трудно, потому что нас очень связывает личное имущество. Мы с Клер давно хотели бы от него освободиться...

— А как же семейная жизнь?

— Да, конечно, Клер — моя жена, но это не значит, что она мне должна стирать носки. Я в ней прежде всего уважаю личность. И, возможно даже, скоро мы с ней будем жить раздельно. Она собирается организовать женскую коммуну, где будут жить по законам коммунистического общежития.

Мы слушали это, наверное, с тем же выражением лиц, с каким слушали бы вдруг воскресшего Александра Сергеевича Пушкина, терпеливо взявшегося нам объяснить, как усовершенствовать жизнь с помощью масонских обществ, вегетарианства и частого применения клизмы.

Время от времени Бернардо нас спрашивал: «Не хотите ли ЛСД?». Мы гордо отказывались, пытались свернуть разговор с коммунистических тем на художественные, но безрезультатно: всё в конце концов выруливало к проблемам коммунизма, коммунистической нравственности, борьбе с частнособственническими инстинктами в семье и к упомянутому ЛСД.

Пока он глядел ни с какого боку ему не нужные наши фильмы про советских пионеров и детдомовцев, мы подняли по Москве, и в частности среди кинематографического начальства, дикий шухер: мол, что, совсем обалдели! Что, Бертолуччи у нас на дороге валяются? Когда мы привезли его назад в гостиницу, там уже ждало расписание показов «ХХ века», встреч в каких-то престижных аудиториях с тысячами почитателей его таланта.

Советская слава Бернардо на наших глазах росла и ширилась. Он, уже почти забывший, что ещё вчера был в первых именах мировой режиссуры, рождался на наших глазах заново практически из никого, из какого-то фуфла фестивального, какого тут пруд пруди, и стал опять взаправдашним Бертолуччи. Он и душ принял, и голову вымыл, и побрызгался хорошим одеколоном, и ЛСД перестал совать направо и налево — в общем, час от часу мужал.

Закончилась его блистательная московская карьера уже совершенно по голливудским стандартам: на пятый или шестой день по нашему наущению его принял сам идеологический вождь Советов Суслов. Накануне мы проконсультировали Бернардо, как ему там себя вести, что отвечать, как и во что одеться. После визита Бертолуччи к Суслову мы встретились опять.

— Ребята, — сказал он, — посоветуйте. Первый раз в жизни я перед какой-то странной дилеммой. Суслов мне сказал: «Мы с товарищами по Политбюро ЦК смотрели твою картину «ХХ век»...

— А что, он с тобой на «ты»?

— На «ты». Я даже переводчика переспросил. Он разговаривал со мной, как со своим. «Если ты, Бертолуччи, вырежешь из картины наиболее омерзительные твои порнографические уродства... Как тебе самому-то не стыдно такое снимать, да ещё и показывать...». Я объяснял ему, что у меня нет порнографии, — продолжал рассказывать нам про «встречу в верхах» Бертолуччи. — «Так вот, — говорил Суслов, — если ты вырежешь всю эту гнусь, эти свои отвратительные дрочения...» — «Это не мои. Это фашисты дрочат...» — «Не надо! Фашисты не фашисты, никому не позволим этого при нашем зрителе, пусть у себя в ФРГ дрочат, если так нравится! Всё это порнография и мерзость. Вот вырежи всё это — мы мало того, что купим картину, мы купим её за те деньги, которые тебе и не снились, пустим её по всему Союзу, проследим за прокатом. Все двести миллионов в СССР её посмотрят. Если есть у тебя голова на плечах, нравственность коммуниста, и ты нас послушаешь».

Бертолуччи в момент рассказа казался зашуганным советским режиссёром. Его грызли такие понятные нам сомнения. За какие-то шесть дней великого боевого слона мирового киноискусства мы полностью адаптировали к социалистической реальности.

Сергей Соловьёв   «Асса и другие произведения этого автора. Книга 3. Слово за слово»   2008 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

16 марта 1941 года в городе Парма родился режиссёр, драматург и поэт Бернардо Бертолуччи

Julie Delpy, «Détective» (1985)

Телевидение занимается обслуживанием тоски. Даже если люди в этом не виноваты, возникает фиксация тоски, которая в некоторые моменты невыносима. И тогда нужно извлечь тоску из тела, чтобы от неё избавиться. В это время тело может отправиться на средиземноморский курорт.

Кино должно быть возможностью сказать, что дела идут плохо, но сказать это со своего рода роскошью. Вот почему издается всё больше и больше киножурналов. Три «Синемонда», двенадцать «Синеревью» — просто не верится.

Кино, поскольку оно сильно, как никогда, должно представлять нечто, что нельзя попробовать. В каком-то смысле лучше, чтобы фильмы были плохими, таким образом они лучше сохраняют идею о том, что кино может быть хорошим.

Порнография демонстрирует своим существованием мучительную неспособность показать любовную сцену. Из-за того, что Денёв не умеет сказать: «Я люблю тебя», снимается порнофильм, который тоже не может этого сказать.

Акт творчества в кино больше не является коллективным. За исключением американцев, благодаря этому они сильнее других. У них ещё существует этот дух футбольной команды, которая хочет забить гол. Кино должно создавать зрелища вроде «Коттон клуба», оно должно их создавать потому, что в них заключается его реальное отношение к сознанию и бессознательному зрителей.

Мне кажется, Святой Павел говорил, что образ обретёт полноту в воскрешении. Это не совсем верно по отношению к техническому воскрешению Христа, который, если можно так сказать, заплатил за свой образ. Все мы его потомки, хотя в этом и нет ничего религиозного, а если и есть, то тогда верить в Бога — всё равно, что иметь музыкальный дар.

Жан-Люк Годар  «L'Autre Journal» №2  1985 г.

Дмитрий Быков — Сто Лет Odin'очества (Часть 10)

Фрагменты программы «Один» на радио «Эхо Москвы»

26 февраля и 5 марта 2021 г. Ведущий - Дмитрий Быков

 — Как вы относитесь к заявлению Набокова: «Хемингуэй — современный заместитель Майн Рида»?». Это сказано в послесловии к «Лолите».

Ну а что? В общем, ничего в этом нет оскорбительного. Майн Рид — тоже неплохой писатель. Просто, видите ли, Набоков очень ревниво относился к современникам. Особенно к нобелиатам. Сам он по чистой случайности нобелиатом не стал. На мой взгляд, это недосмотр комитета, но, как сказала Анна Андреевна, «это же их премия — кому хотят, тому дают». Правда, она это сказала о госпремии, но проблема примерно та же.

Мне кажется, что для Набокова большинство его современников были людьми, как бы сказать… Вот это очень важная мысль — людьми не то чтобы меньшего писательского дарования (он признавал же, например, писательское дарование Кафки или Джойса), а просто они были для него людьми меньшего метафизического опыта.

У них не было опыта выживания при тоталитарном режиме, который был у него в советской России (недолго), и потом в гитлеровской Германии, откуда он сбежал. У них не было опыта изгнания. У них не было опыта эмигранта в чужой богатой среде, опыта самоутверждения, опыта при гениальном писательском даре работать то инструктором по теннису, то преподавателем языка, то лектором, то классификатором бабочек в музее.

У них не было, понимаете, вот этого пуда соли, который был у Набокова. Поэтому к большинству европейских, а в особенности американских литераторов он относился со снисходительностью взрослого к детям. Вот у кого он чувствовал внутреннюю трагедию, внутренний опыт — например, у Роб-Грийе — вот с этими людьми он обедал, этих людей он хвалил. Это даже не зависит от биографии, потому что уж какие там были трагедии у Роб-Грийе? Это зависит от внутреннего опыта, от серьезности отношения к жизни.

Что касается Хемингуэя, наверное, ему не без оснований оказалось, что трагический опыт Хемингуэя во многом поза, во многом такой байронизм. Что его пребывание на испанской войне было пребыванием корреспондента. Что его военные подвиги во многом домыслены. Что он вообще на 90% лепил себя сам, и что главная тема его сочинений — это «balls, bells and bulls», как он сказал в одном интервью («быки, яйца и колокола»). Это очень справедливо.

Трагедия Хемингуэя есть, но, извините меня, всё-таки с трагедией Набокова я ее сравнить не могу. Мне Хемингуэй бесконечно близок. Но Набоков для меня — это какой-то идеал не только русского эмигранта, но и русского человека. Потому что он так умел, не жалуясь, всё переносить, так умел с грацией и надменностью принца в изгнании выживать в чудовищных условиях; с такой силой утверждал свое одиночество и свое изгнание, так царственно носил его… Хотя дважды в жизни бежал, спасаясь в последний момент от прямой смертельной угрозы.

Набоков — один из тех немногих, кому Америка воздала, конечно, щедро — но чего ему это стоило. Когда какая-нибудь американская посредственность смела ему благодетельствовать и учить его жизни (вы понимаете, о ком я говорю — не будем называть имен, хотя это был Уилсон), они все сравнению с ним были дети. Балованные, пухлые дети.

И этот атлет, этот беглец, этот принц в изгнании, конечно, в образе Боткина-Кинбота в «Бледном огне» отомстил им всем, показав, как они на каждом шагу унижают, топчут чистейшего и чутчайшего человека. И как для него невыносимо выслушивать их снисходительные оценки. Конечно, он всем им показал в конце концов.

Для меня всё-таки Набоков имел полное право так говорить про Хэма. Тем более, что Набоков, в общем, цену Хэму знал. А если бы Хэм прочел Набокова, он вряд ли бы вообще там что-нибудь понял. Считается, что эталоном короткого американского рассказа — такого short story, новеллы — являются хемингуэевские «Убийцы». Ну ребята, вы положите рядом «Убийц» и «Signs and Symbols» Набокова, «Условные знаки». По 4 страницы.

Конечно, «Убийцы» — очень сильный рассказ. Но по сравнению с «Условными знаками», с одним абзацем про одиноких детей, которые плачут по темным углам — я не могу без спазма в горле читать этот рассказ вслух студентам. А «Killers» не вызывает у меня сейчас абсолютно никаких чувств. Ну, это сделано очень понтисто, цветисто, красиво, психологически убедительно. Но ничего не поделаешь — это рассказ от Ника. И таким Ником Хэм и оставался.

Хэм написал одну действительно гениальную вещь — «Старик и море». Это, в общем, такой парафраз на тему Оскара Уайльда «Рыбак и его душа». И кто бы что ни говорил, это очень уайльдовское произведение. Хэм велик. Но, ребята, ну правда, перечитайте «Signs and Symbols», и вы, мне кажется, поймете, кто там заместитель Майн Рида.

 — Можно ли сравнить творчество Линча и Джармуша? Кто вам более близок?

Конечно, мне более близок Линч. При том, что Джармуша я очень люблю. Я высоко ценю «Мертвеца» — наверное, самый популярный в России американский фильм, не считая Чаплина. Понимаете, в чем я вижу разницу? Вот это вопрос не праздный, на самом деле. Мне просто кажется, что Линч сражается со своими неврозами, со своими реальными болезнями. С фобиями, которые его теснят. Отсюда обилие лейтмотивов, повторяющихся инвариантов. В его фильмах одни и те же образы, одна и та же красная комната с зигзагообразными линиями на полу, пошедшая еще с «Головы-ластика» певица, поющая в странном помещении. То есть он борется с какими-то своими кошмарами.

Джармуш, наоборот (во всяком случае, судя по «Мертвые не умирают»), производит впечатление крайне здорового человека. И фильмы его делятся более-менее на такие галлюциногенные, действительно вызывающие трип (типа того же «Мертвеца»), и, с другой стороны, на абсолютно нормальные, абсолютно даже, я бы сказал, веселые. У него такой черноватый юморок, но он действительно видит сны, а не страдает от психозов.

Конечно, мне ближе Линч, потому что «Inland Empire» — для меня это просто какой-то, знаете, такой внутренний термометр: в каком состоянии я смотрю эту картину, то она и отражает. Я очень хорошо помню, что на первом просмотре в том месте, где начинает мигать лампа, я чуть сознание от страха не потерял. Это очень сильно сделанная картина.

И потом удивительное дело, что вот этот человек, выросший в Штатах, атмосферу польских окраин передал как никто. Восточная Европа, социалистическая, вот эти дома, гостиницы с запахом старья и пыли, какие-то странные переулки, коридоры — это передано с невероятной тоской и мощью.

Вот Линч — это создатель вселенной. Надо сказать, что хотя 3-й «Твин Пикс» на меня особенно яркого впечатления не произвел, но 6-я серия — это прекрасно. И потом там есть несколько эпизодов, которые я никогда не пытаюсь трактовать (рациональные трактовки меня совершенно не убеждают), но, опять-таки, несколько сквозных персонажей — эти золотые лопаты, розетки, откуда появляются люди — это, конечно, гениально. И то, что с агентом Купером случилась такая трансформация, тоже мне очень нравится.

Нет, Линч, конечно, один из моих самых любимых режиссеров. И в 5-ку моих самых любимых фильмов на 2-м месте после «Чужих писем» всегда входил и будет входить «Человек-слон» — фильм, который я видел бесконечное число раз и знаю наизусть. Другое дело, что Линч имеет определенную инерцию формы. Именно поэтому сейчас он и перестал снимать (надеюсь, что будет снимать опять), что ощущает кризис свежих идей. Мне кажется, что выходом из такого тупика был «Малхолланд-Драйв».

Кстати, выше всего «Твин Пикса» я ценю «Огонь, пойдем со мной». Вот это уж прямо, наверное, чемпион по страшности, по гротескности. Сцена в комнате с путешествием в картину просто вызывала у меня нервную дрожь. Он вообще по воздействию, конечно, абсолютно иррационален.

 — Не кажется ли вам, что Набоков по духу абсолютный патафизик? Недаром ему нравилась проза Раймона Кено. Рассказ «Облако, озеро, башня» напоминает «Поездку в Херостров» Бориса Виана.

Всё-таки Набоков в гораздо большей степени моралист и традиционалист. Патафизики — циники. Они скорее ученики сюрреалистов. Можно ли Набокова назвать сюрреалистом? Разве что в «Посещении музея», на расшифровку которого Михаил Ефимов убил сотню страниц и замечательно откомментировал, но всё равно рассказ не стал понятней. Может быть, как бы origin, происхождение рассказа стало яснее. Но как он сделан, всё равно тайна.

Набоков не был патафизиком даже в «Приглашении на казнь». Набоков правильно говорил, что когда-нибудь его эстетизм и снобизм перестанут восприниматься. Он будет восприниматься таким же моралистом, как Оскар Уайльд. Я боюсь, что это время пришло. Набоков же очень добрый, понимаете. Он немного наивный, но главное, он очень добрый. При том, что он утонченнейший мастер. Но он очень хороший человек — вот это самое главное. Он никогда не экспериментирует с человеческой природой. А уж представить себе Набокова, экспериментирующего с веществами, я думаю, откажется даже его изощренное воображение. Понимаете, к патафизикам близок Поплавский. который был для Набокова литературным врагом, как это ни печально.

 — Нигде не встречал вашего отношения к Акутагаве.

Я много раз говорил, что преклоняюсь перед этим автором. И как всегда, знаете, в таких странах с очень развитой и древней культурой, конфликт модерна и архаики в его случае оказался чрезвычайно острым. И как всегда, он выразился в конфликте семейном — и в конфликте с матерью, по линии которой была очень тяжелая наследственность, и в конфликте с женой.

Вообще семья — всегда проекция отношений с родиной. Акутагава — модернист. И как всякий модернист — как Кафка, как Хармс — он обременен в высокой степени чувством вины перед родней, перед родителями и детьми. Ну и перед нацией, которая, как ему кажется, находится в тяжелом кризисе. Он не может ее спасти.

Я считаю, что 3 автора — Хармс, Кафка и Акутагава — в каком-то смысле однотипны. И прожили они примерно одинаковую жизнь. Кафка и Акутагава вообще фактически двойники. Их главный жанр — притча. Я думаю, что и душевная болезнь у всех 3-х была, в принципе, одной природы. Это не было безумием, конечно — это было острым неврозом.

Думаю, что эти трое могли бы прекрасно общаться и служить друг для друга, при всей их врожденной деликатности, идеальными психотерапевтами. Идеально могли бы выслушать и понять друг друга. Вот эти 3 представителя 3-х модернов — русского, японского и немецкого — это 3 самых трагических писателя 20-х годов. Так мне представляется.

 — Что вы думаете о немецком экспрессионизме в кино? Мне кажется, что Мурнау и Фриц Ланг должны вам нравиться.

Ну как может не нравиться Фриц Ланг? Это не мое, но я понимаю, что это гениально. И потом, конечно, я очень люблю «Носферату». Конечно, я люблю «Кабинет доктора Калигари». Это классика. То есть это такое отрицательное наслаждение. Вообще я экспрессионистов ненавижу, но смотреть их люблю. Это как «кушать люблю, а так нет».

 — Как вы оцениваете творчество Юкио Мисимы?

По-разному. Мне очень нравится «Патриотизм», мне очень нравится «Золотой храм». Неплохой роман «Исповедь маски». А тетралогию я совершенно не мог понять. Мне один мой японский студент пересказал, и я как-то в его пересказе это оцениваю. Но мне трудно это читать. Мисима вообще был, конечно, гениальный писатель, но очень специфический. И многое у него мне кажется довольно скучным. «Комментарий к Хагакурэ» бесподобный.

 — Пробовали ли вы псилоцибиновые грибы?

Никогда в жизни! Мне всегда дороже всего была ясность сознания. Что касается наркотиков, две вещи представляются мне однозначно и безусловно вредными для любого творчества. Это гэмблинг, то есть любые азартные игры и, соответственно, любая наркомания. Я очень дорожу ясностью ума. И поэтому в данном случае отмычки ни в чем меня не убеждают.

То есть я, естественно, с пониманием и интересом отношусь к чужим практикам. Наверное, бывают случаи, когда наркотик может спасти от чего-то или использоваться как наркоз в своей однокоренной сущности. Но понимать наркоманию как способ творчества — нет, никогда. Это не потому, что я хочу угодить Роскомнадзору. Мое отношение к нему предсказуемо.

Я, в общем, не верю в блага никаких запретительных функций. В каком-то смысле это еще хуже наркомании. Это тоже своего рода наркомания — запрещать. Понимаете, проснуться и начать всё запрещать вокруг себя. Самое ужасное, что они от этого тащатся — гораздо больше, чем иной наркоман.

 — Посмотрел «Гипноз» Тодоровского. Если я правильно понял, каждый зритель сам решает, была ли девушка или это сдвинутая реальность. А может быть, это просто долгий и тревожный сон?

Девушка была, безусловно. А вот какую травму мальчик таким образом обтанцовывает в своем сознании, пытаясь понять, была она или нет? Понимаете, это вообще такая сумеречная картина — всё время снег, всё время снегопад, такая путаница. «Снегопад» — вообще любимый текст Тодоровского, самойловский. И все ключи к фильму, конечно, там. А в «Снегопаде» была девушка или нет? Он же заснул у нее дома. Ну, там всё сложно.

Это я к тому, что там неважно, была ли девушка. «Гипноз» — это фильм о состоянии души подростка в тоталитарной стране, о сне разума. Понимаете, картина с тем же успехом могла бы называться «Сон разума». Там очень глубокие подтексты. И Мульменко их написал, и Тодоровский их придумал. Конечно, если бы он сам писал сценарий, это было бы больше похоже на «Любовь» — мой любимый фильм. Но, в общем, «Гипноз» содержит такие глубокие смыслы, такие прелестные картины! Мне, человеку, жившему тогда, он столько говорит! Это поэма вообще! Я бесконечно могу пересматривать эту картину.<

 — Если вы будете снимать кино, будет ли это артхаус или мейнстрим?

100% мейнстрим! Я не очень понимаю, как снимать артхаус — кино, которое просто должно быть скучным. Этого я не понимаю совершенно. Мне кажется, что всё великое авторское кино прежде всего увлекательно. Как, например, «Жертвоприношение» Тарковского — настоящий триллер. Я вообще думаю, что интересное — это необязательно динамичное, но это всегда вдохновленное серьезным вопросом.

 — Какое самое неудачное произведение у Набокова? Может быть, «Смотри на арлекинов»?

Ну, «Смотри на арлекинов» — это такой summing up, вещь в жанре подведения итогов и, если угодно, такое переосмысление собственного пути. Такое абсолютно постпроизведение, эпилог. Кстати говоря, и «Лаура» была в этом смысле лишь переосмыслением «Ады», насколько можно судить. Очередной подход к снаряду с намерением ущучить Лилит, ущучить этого демона.

Мне кажется, что самая слабая вещь Набокова — это «Transparent Things», то есть, условно говоря, «Просвечивающие предметы». Но это и не роман — это рассказ. В общем, как рассказ, она, может, и неплоха. Но знаете, даже слабый рассказ Набокова… Ну как, мы не можем называть его слабым — даже, скажем так, не лучший рассказ Набокова всё равно лучше 90% того, что в это время писалось по-английски.

Оригинал программы от 26 февраля (полностью)

Оригинал программы от 5 марта (полностью)

Джордж Харрисон - 10 неочевидных песен

George Harrison   1987   Photo by Gered Mankowitz

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Ski-ing (1968)

Om Hare Om (Gopala Krishna) (1970)

All Things Must Pass (Demo) (1970)

Miss O'Dell (1973)

Hari's On Tour (Express) (1974)

This Guitar (Can't Keep From Crying) (1975)

This Song (1976)

Here Comes the Moon (1979)

Love Comes To Everyone (1979)

This Is Love (1987)

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Нетленки Харрисона в рамках "Битлз" мы и так помним наизусть. Предлагаю послушать десять сольных песен Джорджа, которые не на слуху, но которые я особенно ценю.

Ski-ing (1968)  Психоделический рок-инструментал из дебютного сольного альбома Джорджа "Wonderwall Music". Гитара - Эрик Клэптон. Барабаны - Ринго Старр. 1968 год. Потерянная классика!

Om Hare Om (Gopala Krishna) (1970)  Специфическая вещь, но очень приятная. По сути, просто мантра в честь Кришны, аранжированная в рок-ключе. Тёплая, душевная, светлая. Вроде бы записана во время сессий к "All Things Must Pass", но официально так и не выходила.

All Things Must Pass (Demo) (1970)  Эту песню Джордж планировал записать ещё с "Битлз", но она не прошла худсовет Леннона и Маккартни. И к лучшему! Зато она блеснула на сольнике "All Things Must Pass". Философская песня о том, что всё пройдёт, мне особенно нравится в виде сырого демо.

Miss O'Dell (1973)  Вторая сторона сингла 1973 года - слегка хулиганское посвящение известной в рок-мире ассистентке Крис О'Делл. Песня пародирует Боба Дилана. Джордж не смог сдержать смех, но не стал перезаписывать вокальную партию.

Hari's On Tour (Express) (1974)  Открывающая инструменталка из альбома "Dark Horse" нередко подвергается критике. Но она выделяется сменами темпа, приподнятой атмосферой и соло на саксофоне от Тома Скотта, которое добавляет треку джаз-рокового духа.

This Guitar (Can't Keep From Crying) (1975)  Своеобразное продолжение "While My Guitar Gently Weeps". Тоже есть "плачущее" соло. Джордж написал песню в ответ критикам, которые разнесли в пух и прах его предыдущий альбом.

This Song (1976)  Отличная, бодрая песня, вдохновлённая процессами по поводу плагиата в "My Sweet Lord". Партия клавишных - от Билли Престона. И тут уж точно никто не обвинит Харрисона в заимствованиях!

Here Comes the Moon (1979)  Если у Джорджа была "Here Comes the Sun", то рано или поздно должна была появиться "Here Comes the Moon"! Конечно, эта сольная вещь не получила вселенской популярности, но в ней заключено особенное волшебство. По-моему, очень битловская по духу вещь! И очень красивая.

Love Comes To Everyone (1979)  Оптимистичный гимн любви, которая приходит ко всем. Записан при участии Эрика Клэптона.

This Is Love (1987)  Прекрасная вещь с альбома "Cloud Nine". Восьмидесятые здорового человека. Чувствуются влияния Джеффа Линна, но это 100% Джордж Харрисон с его фирменной мелодичностью и узнаваемыми гитарными пассажами.

Игорь Цалер

Оригинал на Яндекс Дзен


Коплан спасает свою шкуру / Coplan sauve sa peau (1968)

Режиссёр: Ив Буассе   В ролях: Клаудио Брук,  Маргарет Ли,  Бернар Блие,  Клаус Кински,  Жан Сервэ,  Ганс Мейер,  Жан Топар

Шпионские приключения в Стамбуле и окрестностях.

Первый фильм Ива Буассе, казалось бы, является типичной для 60-х легкомысленной лабудой с девушками, опереточными злодеями и беготней на фоне туристических достопримечательностей, но есть нюансы.

Это вкрапления какого-то еле-еле заметного, утонченного безумия, вставленного в те уголки, где по закону жанра должен быть картонный штамп с прибауткой. Что облагораживает макулатуру в пару совсем незаметных штрихов - умение, видимо как-то основанное на глубокой сопричастности с европейским культурным бессознательным - сейчас что-то подобное встречается разве что у Поланского.

А причем здесь хоровод карликов?.. что за магическое сияние вместо банальной ракеты средней дальности?.. почему снятые против света развалины и набалдашник с оленем из абсолютно трешовой ритуальной охоты на людей настолько отпечатываются в памяти? Клаус Кински безумствующий, туда же, хотя это как раз не удивляет.

Набор стамбульской экзотики стандартный: промасленные борцы гуреш, танец живота, колоритная портовая инфраструктура, мост через Босфор, мечети, и т.д.. Только вот крепость Румелихисар изображает не себя, а охораняемый суровыми абреками злодейский замок "далеко в горах". Ассоциации отнюдь не с «джеймсбондом» и «коммисаром-икс», не кинематографические, а с воображаемой кросс-культурной литературной пальпой, украшенной лёгким мистицизмом - как если бы Эмиль Боев из книжек Райнова на миг уснул в кабаке "Эдельвейс", поддавшись на провокации некоего суккуба, спешно наколдовавшего стамбульскую тульпу с душевной организацией попроще, купированной рефлексией и политическими воззрениями.

Наверное сильно законспирированным тру-оккультистам должно цениться, если таковые остались.

xraptor ( Живой Журнал автора )

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Claudio Brook   Coplan sauve sa peau   1968

Margaret Lee   Coplan sauve sa peau   1968

Bernard Blier   Coplan sauve sa peau   1968

Klaus Kinski   Coplan sauve sa peau   1968

Coplan sauve sa peau / Coplan saves his skin   1968

Coplan sauve sa peau / L'assassino ha le ore contate   1968

Скорый поезд «Кременчуг — Энн Арбор — Пирей»

Scott Asheton   Ann Arbor   1969   Photo by Glen Craig

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

По пятницам, утром, в электричках был перерыв, минут сорок. В это-то время и проносился мимо завидующей толпы на платформе, весь в клубах вонючего дыма, красавец Кременчугский. От пригородной станции немного ему оставалось до окончания маршрута. Усталый машинист по имени Эдуард любил вознаградить себя за скуку безлюдных километров. Каждую пятницу, проносясь мимо заполненной платформы, врубал он оглушительный гудок. Люди морщились, затыкали уши, дети плакали, кому-то становилось плохо. Машинист Эдуард смотрел на всё это и радовался от вида чужих страданий.

Наступило долгожданное лето. В первую же пятницу история повторилась с той лишь разницей, что в толпе ожидающих стоял мальчик Пётр. Ему, собственно, не надо было на электропоезд. Они с тёткой ждали, чтобы перейти пути. В магазин надо было им. На лето приехал Пётр к родственнице. От оглушительного гудка шлепнулась она в обморок. Мальчик Пётр вообще-то не любил тётку, так только — терпел. На гудок ему было наплевать — он почти не обладал возможностью слышать. Попросту говоря, был полуглухой. Но ему пришлось просидеть у райбольницы полдня, причём без обеда, пока тётку откачивали.

Мальчик же Пётр был злопамятен. Он хорошо и надолго запоминал обиды, а тётка всё ему объяснила. Четыре недели подряд, по пятницам ходил он на станцию, к поезду, и обдумывал план мести, а на пятую неделю изготовил самострел и припас стальных шариков от подшипника. С утра уже засел Пётр под платформой, поджидая Кременчугский. И вот поезд показался из-за поворота. Уже можно было разглядеть холёную бородку машиниста Эдуарда и его злорадную улыбку. Уже заткнули уши опытные пассажиры из числа столпившихся на платформе. Но не оглушительный гудок услыхали они, а пронзительный вой машиниста Эдуарда. Жалко ему было свою харю и глаза, искалеченные мелкими осколками стекла.

Первым же шариком полуглухой Пётр поразил цель. На конечную станцию любитель громких сигналов прибыл уже слепым.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Пассажиры поездов дальнего следования часто беспечно покупают продукты на платформе прямо с рук. А между тем был такой случай.

В середине лета поезд шёл с севера на юг, к тёплому морю. На севере только-только сошёл снег, а на юге уже поспели ранние фрукты и овощи. На второй день пути юг был уже близко — прибытие ожидалось к обеду, но пассажиры уничтожили обильные запасы калорийных продуктов в первый же день и не было даже чем позавтракать. И вот на одной станции стоянка была длинная, и пассажиры накупили множество ранних даров природы — кто варёную молодую картошку в кулёчках, кто огурцы, кто сливы, ну и, конечно же вишни и клубнику. Объявили отправление, поезд тронулся и через несколько часов аккуратно по расписанию прибыл на конечную станцию.

Тут смотрят, а из последнего вагона никто не выходит. Ну сразу, конечно, вызвали милицию, двери сломали, а там в вагоне — все мёртвые лежат. Оказывается, у них в последнем вагоне воды не было, и они всё немытое съели, а там, говорят, с самолётов недавно химию какую-то распыляли над полями, и случайно самолёт над посёлком пролетел.

Думали, ничего, обойдется, — а оно вот как получилось.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Юноша Пётр поднимался по улочке греческого портового города Пирей. Ему не нужно было ехать на поезде, а потом на пароходе, чтобы попасть туда. Юноша Пётр сам был грек и очень любил греческое вино. Уже с утра выпил. Он злоупотреблял вином. С утра стояла южная жара, и вот в конце подъёма Пётр услыхал ниоткуда негромкий голос, говоривший по-гречески без акцента:

— ТΣδΣ, πожαлγй, χβαатит.

— Чего это вдруг хватит, — не удивился невидимому собеседнику Пётр. — Вон там, под навесом, ещё полкувшинчика на грудь, а там пока может и хватит.

— Дα нΣт. ТΣδΣ вообщΣ χβαатит. ЗдΣсь. Быть.

— Но я же ещё столь юн, — сообразил, что к чему юноша Пётр и занервничал. — Может, ошибка? Может, не я?

— Ну, можΣт δыть и… Хотя…. — голос затих.

Юноша Пётр стоял неподвижно и вслушивался, ожидая продолжения, но только далёкий поезд деловито шумел на подходе к Афинскому вокзалу. Тогда Пётр вытер обильный пот со лба, облизал пересохший рот и двинулся к навесу, где и взял кувшинчик вина. Полный. Пётр очень переволновался.

Александр Ливер,   «Рельсы и Шпалы»,   1991-1997 г.

Кинопробы космической экспансии

Полет к звездам — самая романтическая мечта человечества. Поэтому нет ничего удивительного, что космонавтика создавалась не только учеными и инженерами, но и деятелями культуры: писателями, художниками, кинематографистами.

Первый технически обоснованный проект космического корабля предложил не ученый, а популярный французский прозаик Жюль Верн в дилогии, состоящей из романов «С Земли на Луну» (1865) и «Вокруг Луны» (1870). Он придумал отправить людей в космос внутри пушечного снаряда и подробно описал, как это можно было бы сделать. Его проект выглядит сегодня наивным, но в то время он вызвал полемику у специалистов, и позднее многие из основоположников космонавтики признавались, что именно претензии к фантазиям Верна подтолкнули их на поиск иного решения и привели к ракетам.

И первый фильм, посвященный космическому полету, был снят именно по романам Жюля Верна. Речь идет о короткометражном немом шедевре Жоржа Мельеса «Путешествие на Луну» (1902). Насыщенный революционными визуальными эффектами, фильм Мальеса вызвал фурор и был очень популярен — его даже украли американские «кинопираты» и крутили «левые» копии под названием «Путешествие на Марс».

Тема получила развитие. В 1920-е годы над теорией космического полета активно работали такие выдающиеся ученые как Константин Циолковский, Робер Эсно-Пельтри, Роберт Годдард, Вальтер Гоман и Герман Оберт. Появились повести и романы, в которых подробно расписывались подготовка и осуществление межпланетных перелетов. Авторы книг и фильмов начали привлекать в качестве консультантов теоретиков космонавтики. Получилось взаимовыгодное сотрудничество: художественные произведения стали ближе к реальности, а ученые получали хорошую рекламу, их идеи и достижения выходили на широкую публику.

В качестве примера такого сотрудничества можно привести киноленту немецкого режиссера Фрица Ланга «Женщина на Луне» (1929) — этот фильм консультировала группа специалистов под руководством Германа Оберта, который не только выполнял необходимые расчеты, но и попытался сделать и запустить в рекламных целях небольшую, но самую настоящую ракету. Во время Второй мировой войны Вернер фон Браун, ученик Оберта, построил первую ракету, преодолевшую условный рубеж в сто километров и вышедшую таким образом в космос, — на ее борту была изображена женщина на Луне.

Революционные преобразования в Советской России пробудили энтузиазм масс. Многие верили, что восставший пролетариат завоюет вскоре всю Землю и близлежащее космическое пространство. Откликнулся на эти чаяния и кинематограф. Фильм «Аэлита», созданный в 1924 году режиссером Яковом Протазановым по мотивам одноименного романа Алексея Толстого, стал настоящим событием в киноискусстве. Не меньшее влияние на утверждение космической темы в СССР оказал и фильм Василия Журавлева «Космический рейс» (1936), одним из консультантов которого выступил прославленный Константин Циолковский.

Однако настоящий бум в космическом кинематографе начался в 1950 году. К тому времени был уже изучен опыт немецких ракетчиков, а популяризаторы утверждали, что космическая эра наступит со дня на день. Почти одновременно Голливуд выпустил две киноленты, посвященные грядущему завоеванию космоса: «Место назначения — Луна» режиссера Ирвинга Пичела по сценарию известного фантаста Роберта Хайнлайна и «Ракетный корабль Икс-М» Курта Нойманна. Оба фильма демонстрировали перипетии полета на Луну, хотя во втором из них экипаж космического корабля в результате ошибки попадает на... Марс!

Фильмы имели успех («Место назначения — Луна» получил даже «Оскара» за визуальные эффекты) и вызвали волну подражаний: «Полет на Марс» (1951), «Проект Лунная база» (1953), «Завоевание космоса» (1955) и так далее. Создатели перечисленных кинолент не сомневались, что первыми в космос выйдут американцы. Каково же было их удивление, когда 4 октября 1957 года информационные агентства сообщили, что искусственный спутник запущен в Советском Союзе.

Внезапный триумф вызвал огромный интерес к советской науке и космонавтике. Разумеется, не остался без внимания и кинематограф. Здесь тон задавал ленинградский режиссер Павел Клушанцев. В 1957 году он выпустил научно-художественный фильм с элементами фантастики «Дорога к звездам», который оказал влияние на многих известных американских режиссеров. Фантастическая лента Клушанцева «Планета бурь» (1961), премьера которой совпала с новым триумфом — полетом Юрия Гагарина, была закуплена для проката на Западе, а затем использована при создании новых фильмов: «Путешествие на доисторическую планету» (1965) и «Путешествие на планету доисторических женщин» (1968). Аналогичным образом голливудские деятели поступили с фильмами «Небо зовет» (1959) и «Мечте навстречу» (1963), снятыми Михаилом Карюковым, — их перемонтировали в «Битву над Солнцем» (1963) и в «Кровавую королеву» (1966).

Победы СССР показывали, что в дальнейшем США придется считаться с присутствием русских на орбитах. В результате осмысления этого факта появились очень неплохие американские фильмы о соперничестве в космосе, которое перерастает в сотрудничество: «Обратный отсчет» (1968), «2001 год: Космическая Одиссея» (1968) и «Потерянные» (1969).

После того как астронавты прогулялись по Луне, а Советский Союз отказался от дальнейшего участия в космической «гонке», сосредоточившись на освоении околоземного пространства, наступил период разочарований. Космонавтика больше не поспевала за полетом фантазии, а феноменальный успех «Звездных войн» (1977) поставил под сомнение необходимость достоверного отображения аспектов космической экспансии.

Сегодня о космонавтике нам рассказывают документально-исторические фильмы, а в кинофантастике преобладают далекие невероятные миры и инопланетные уродцы, созданные на потребу массовому вкусу. Возможно, когда-нибудь реальная космонавтика вновь окажется в центре внимания мирового кинематографа. Для этого ей предстоит вновь вернуться к романтической мечте о звездах. А для начала хотя бы слетать на Марс, устранив давнишнюю «травму» человеческого воображения.

Антон Первушин   Альманах «Другое Кино» №27   2009 г.

Florence Marly & Dennis Hopper   Queen of Blood   1966  

Marianne Faithfull & Warren Ellis - She Walks in Beauty (2021)

Совместный альбом Марианны Фэйтфулл и композитора-мультиинструменталиста Уоррена Эллиса «She Walks in Beauty» - один из самых самобытных проектов в долгой карьере британской певицы. Работа над альбомом была приостановлена во время первого локдауна весной 2020 года, когда у Марианны был диагностирован Covid 19. Теперь запись «She Walks in Beauty», в которой Эллису и Фэйтфулл помогали Ник Кейв, Брайан Ино, Венсан Сигаль и другие музыканты, закончена.

Новый релиз - воплощение давней мечты Марианны сделать полноценный поэтический альбом. Ещё во время учёбы в монастырской школе Святого Иосифа в Рединге она увлеклась книгами британских поэтов-романтиков. Потом были свингующий Лондон, знакомство с Rolling Stones, ранняя слава и многолетнее мытарство от одной наркологической клиники к другой.

Мощный камбек «Broken English» (1979) содержал первое обращение Фэйтфулл к поэзии - «Why D’Ya Do It?» Хиткоута Уильямса. На «A Secret Life» (1995) она декламировала стихи своего друга Фрэнка Макгиннесса, «Seven Deadly Sins» (1998) целиком состоял из песен Курта Вайля на стихи Бертольда Брехта. В 2008-2009 годах Марианна гастролировала с программой сонетов Шекспира, позже участвовала в чтениях поэмы «Сказание о старом мореходе» Сэмюэля Кольриджа.

Но только сейчас проект, который она вынашивала десятилетиями, наконец случился.

Важную роль в осуществлении «She Walks in Beauty» сыграл менеджер певицы Франсуа Равар. «Это Франсуа собрал все части пазла воедино, он сделал всё, чтобы альбом был закончен, - говорит Фэйтфулл, - Именно он предложил кандитатуру Уоррена Эллиса, а потом взял на себя переговоры с Уорреном, у которого очень плотный график».

«У Марианны давно созрело желание сделать музыкально-поэтическую пластинку, - вспоминает Равар, - Я сказал, что в деле и позвонил музыкальному продюсеру Хеду, который работает с Пи Джей Харви. Потом поговорил с Уорреном, спросил, найдётся ли у него для нас окно. Сперва он засомневался, зато сейчас уверяет, что работа с Марианной - одно из важнейших событий в его жизни».

Фэйтфулл и Хед записали вокальные демо непосредственно в лондонском доме певицы. Затем случился карантин, Марианна попала в больницу, а черновики с её голосом были переправлены Эллису, который приступил к написанию музыки в своей парижской студии. «Я не рассматривал полученный материал как песни, - говорит Уоррен, - Я вообще не был привязан к мелодиям или аккордам и мог позволить себе любую, самую невероятную вольность. Понимаете, тут не нужна музыка, которая следует за текстом или как-то оттеняет его. У меня получилось достичь полной свободы от слов, и тени великих поэтов в этом абсолютно не мешали».

Marianne Faithfull   2014   Photo by Eric Guillemain

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Эллис охарактеризовал музыку для «She Walks in Beauty» как musique concrète, микс случайных уличных звуков с целым рядом акустических и электронных инструментов. «Мне по душе, когда многое остаётся на волю случая, я хотел отойти от строгих структур в сочинении. Вышло что-то вроде медитации - в течение пары месяцев музыка «She Walks in Beauty» была единственным звуковым фоном, окружавшим меня сутки напролёт. Я благодарен Марианне за удивительный, чрезвычайно важный для меня опыт. Это была попытка выйти за флажки и двигаться вперёд».

Потом к работе над альбомом подключился Ник Кейв, он записал партии фортепьяно (Эллис: «Я отправил Нику готовые фрагменты с наложенным голосом Марианны, чтобы узнать его мнение. Нику очень понравилось, он с радостью присоединился»). Брайан Ино добавил свои фирменные звуковые ландшафты в «Мост вздохов» Томаса Гуда и «La Belle Dame sans Merci» Джона Китса. Французский виолончелист Венсан Сигаль принял участие в записи композиций «К Луне» Перси Шелли и «So we’ll go no more a roving» лорда Байрона.

«Стихи Шелли, Китса, Байрона, Вордсворта, Теннисона и Томаса Гуда были с Марианной всю её жизнь - говорит Эллис - Она на самом деле погружена в британскую тёмную романтику. Поймите, она верит в этот мир, созвучный каким-то её призракам и внутренним демонам. Это не просто поэтические декламации, Марианна действительно так думает. Есть что-то невероятное в её способности к перевоплощению. Однажды я видел, как она читает Китса и не мог сдержать слёз. Потом эта женщина посмотрела на меня и спросила своим удивительным голосом: «Эээ... всё в порядке, Уоррен?».

«В конце концов, я всегда оказывалась именно там, где должна быть», - говорит Фэйтфулл - «Я давно это заметила. Путь может быть очень извилистым и занять много времени, но я всё равно доберусь. Я оглядываюсь назад и вижу, что эти тексты похожи на тонкие струны. Те струны, что тянутся прямо в юность - время, когда всё это впервые стало частью меня. С тех пор я умирала несколько раз - но всегда возвращалась. Наверное, струны внутри меня стали плотнее, но ведь и резонанс от них усилился во сто крат».

Предыдущий альбом Фэйтфулл, «Negative Capability» получил своё название от строчки Джона Китса. «Наверное, главный урок, который я вынесла из поэзии Китса - всегда сомневайся, не будь абсолютно уверенной в себе. В случае с «She Walks in Beauty» никаких сомнений не было. Я так долго думала об этом альбоме, подбирала стихи, выстраивала плейлист, что когда пришло время записываться, осталась самая малость - просто подойти к микрофону и сделать то, что должна».

Доктор Уильям С. Верховцев, по материалам британских СМИ

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Альбом Марианны Фэйтфулл и Уоррена Эллиса «She Walks in Beauty» выйдет 30 апреля 2021 года

Warren Ellis & Marianne Faithfull   2020   Photo by Rosie Matheson