Brigitte Lahaie, 1996. Photo by Aldo Soares

Жан Роллен: «Потерянные в Нью-Йорке», буквально напичканные цитатами из моих старых фильмов, должны были стать прощанием с моими поклонниками. Денег на следующий фильм мне бы всё равно никто не дал, так что я брал накопившиеся сценарии и переделывал их в рассказы. Например, был у меня такой сценарий под названием «Скотоложество»: женскую роль я писал специально для Бриджит Лаэ, съёмки должны были пройти в России, но в очередной раз что-то сорвалось.

По сюжету, пожилой посол привёз из Индии странное существо – кого-то вроде волка. Дочь посла, которую должна была играть Бриджит, быстро нашла с волком общий язык, и однажды ночью зверь превратился в писаную красавицу восточного типа. Довольно скоро отношения бывшей волчицы с Бриджит вышли далеко за рамки дружеских. Далее следовала своеобразная церемония инициации, после чего Бриджит тоже превращалась в волка. В конце они обе погибают от рук посла.

Бриджит Лаэ: Жан прекрасный человек, его фильмы полны чудесными образами. К сожалению, многие его проекты так и не дошли до зрителя, например фильм «Скотоложество» / «Bestialité», в котором я должна была играть главную роль. Раньше у Роллена постоянно возникали проблемы с финансированием его картин, ну а сейчас ему сложнее во сто крат. Что сказать, я люблю Жана, его фильмы очень необычные, это вообще отдельный жанр кинематографа.

Если он когда-нибудь снова позовёт меня сниматься, я отвечу: «Да, конечно!»

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Saga de Xam   1967   Comics by Jean Rollin & Nicolas Devil

Saga de Xam   1967   Comics by Jean Rollin & Nicolas Devil

Bob Marley, 1975. Photo by Michael Putland

Ли Скретч Перри: Лучше всех на Ямайке меня понимал Боб Марли. У Марли был секрет, у него было задание от Бога - прославить Ямайку и показать, что солнце светит и, значит, есть надежда. Выполнив его, он так рано ушёл. Марли - наверное, лучшее, что со мной происходило в жизни, я понял это только когда он умер. Второго такого, как он, не будет больше никогда.

Wyclef Jean: Что отличает Боба Марли от других великих музыкантов? У них всегда была крыша над головой. Они не умеют готовить без микроволновок и электроплит, они не знают, как развести костёр и, поймав рыбу в океане, зажарить её прямо на берегу. Марли вырос на Ямайке в нищете и несправедливости, и это отразилось на его мятежной музыке. Он черпал вдохновение в людях, отдавая всего себя творчеству.

Боба сложно сравнивать с другими ещё и потому, что он был также гуманистом и революционером. Влияние Марли на политику Ямайки было настолько велико, что совершались покушения на его жизнь. Боб был как Моисей. Когда он говорил, люди верили ему, следовали за ним.

Борис Гребенщиков: Слушая Боба Марли и читая про него прежде, я всё-таки мало представлял себе криминальность обстановки, в которой он жил всю свою жизнь. По большому счёту, это всё напоминает зону вокруг какого-нибудь посёлка Северсталь - отношения там были те же самые. С одной стороны. А с другой, Марли - практикующий растафари, и он говорил: «Если сумасшедшие приходят ко мне, то давайте я с ними поговорю».

Это уже не совсем криминальные отношения, это что-то иное.

Или как он поутру уезжал по тюрьмам разговаривать с уважающими его начальниками этих заведений о том, чтобы, «может, всё-таки выпустить вот этого». Они ему: «При всём уважении, мистер Марли, не можем мы этого сделать!» - «Хорошо, я зайду на следующей неделе». К нему люди приходили за деньгами - с утра до вечера очередь стояла. А вечером приходили наёмные убийцы - либо свои, либо чужие. Один из его приятелей был боевиком одной из тамошних партий, его так и звали - Tak Life, «Отними жизнь».

И потом понимаешь, что из-под всего этого начинает появляться нечто другое.

Боб Марли, сам того не зная, впервые в мире принял на себя задачу - религию, распространяемую при помощи музыки, вынести в мир и донести до всех людей, даже тех, кто, возможно, не знал, где находится Африка. И он это делал абсолютно искренне и серьёзно, хотя, по рождению, к растафари не имел никакого отношения.

Любая история о музыке имеет отголоски в чём-то другом. Музыка - часть человеческой жизни. А в ней есть вещи видимые хорошо и невидимые совсем. В случае с Марли это невидимый пласт стал просто вылезать на первый план. Вся экзотика с пистолетами, гитарами, сделанными из банок из-под сардин, отошла. Появились гораздо более интересные вещи.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

6 февраля 1945 года в деревне Найн Майлс, Ямайка родился Роберт Неста Марли

Егор Летов — Революции не будет

Коллектив — это я сам. Я всегда просто набирал людей, которые в данный момент мне соотвествовали, вот и всё. Те люди, которые были раньше, как мне кажется, по большому счёту состарились, морально и духовно. Идеально, конечно, было бы набрать новых. Но откуда их брать? Для того, чтобы нормально сыграться с музыкантами, чтобы была духовная совместимость, нужно время. Я этого сейчас позволить себе не могу, поэтому играю со старыми музыкантами. Хотя они не хотят и уже по большому счету не могут вложить в эту музыку то, что вкладывали в 1989 году.

Когда песня задумывается, она уже звучит в голове определённым образом. Ни разу в жизни я не достиг того звука, которого хотел. Это не должно быть чистым или грязным или каким-то ещё... Единственный раз, правда, удалось — в последних двух альбомах «Солнцеворот» и «Невыносимая лёгкость бытия». Но народ, оказалось, это совершенно не принял. Звук этот ему не понравился — кажется им, что записано очень плохо.

На самом деле это писалось в течении двух лет и специально выстраивался очень чёткий, очень тонкий звук, где вырезались все средние частоты, где вся атака на басе была полностью похерена, где играл басовый орган. Звук вышел нетривиальный и никому не понравился. По моим понятиям — это самый идеальный альбом, который я хотел создать. Там восемь гитар играет в унисон. И так далее.

Два последних альбома, по большому счёту, были сделаны на одном уровне, для самих себя. Когда мы стали их записывать, мы уже поняли, что народ это не примет, потому что они очень сложные по технологии создания. Я впервые в жизни так выступил, когда текст — это как ритмическая основа, не главная. То есть функциональная, а не смысловая. Последний альбом — это своеобразная дань почтения Таривердиеву. Но кто это поймёт?

То, что мы делаем, это из области, я извиняюсь за выражение, героизма. Мы взяли на себя определённую функцию, которая нам даже не полагается. Мы насильно её взяли. Мы делаем с этой реальностью какие-то вещи, чтобы стало лучше, или хотя бы так, как было раньше. Сейчас речь идёт уже просто о выживании, а не о революции той же. Лимонов всё думает, что будет революция. Революции не будет.

Сейчас люди живут как идиоты, в определённых схемах, полностью заторможенные, заквашенные в этих схемах — какие бы они не были — политические, эстетические, искусствоведческие. Панки-не панки — всё равно дураки. Если человек себя как-то назвал — значит, дурак. Если в какой-то одной схеме ценностей находишься — всё, обречён! Ты заточен в определенной системе и уже больше ничего не увидишь. Всё, что мы делали в этой жизни — мы ломали любые схемы, мы и сейчас их ломаем, и дальше будем ломать. Пока мы живы.

Егор Летов,  Фрагменты интервью с Л. Парфентьевой, 1998 г.

Портрет - Сергей Загаровский / Sergo Z

Jacques Rivette, «Paris nous appartient» (1958)

Betty Schneider & Daniel Crohem   Paris nous appartient   1958

Jean-Luc Godard   Paris nous appartient   1958

Claude Chabrol & André Thorent   Paris nous appartient   1958

Françoise Prévost   Paris nous appartient   1958

Jean-Marie Robain   Paris nous appartient   1958

Betty Schneider & Brigitte Juslin   Paris nous appartient   1958

Françoise Prévost & Giani Esposito   Paris nous appartient   1958

Jean-Pierre Delage   Paris nous appartient   1958

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Для каждого члена нашего коллектива, или, если хотите, нашей "мафии", выход первого фильма Жака Риветта "Париж принадлежит нам" — настоящее событие.

Съёмки картины начались три с половиной года назад в начале лета 1958 года. Сценарий был закончен за несколько месяцев до этого, однако ни один продюсер им не заинтересовался; тогда Жак Риветт решил броситься в воду: он занял 80 тысяч франков в кассе "Кайе дю синема", на эти деньги можно было купить за наличный расчет несколько коробок плёнки. Камера и лабораторная обработка — в кредит, технические сотрудники и актёры — "полноправные совладельцы".

Дело казалось проигранным заранее и всё же не было совсем безумным. Двумя годами ранее Риветт снял в квартире Клода Шаброля за стоимость плёнки двадцатиминутный фильм "Ход конём", сразу по окончании съёмок продюсер Пьер Бронберже посмотрел материал, взял финансирование на себя и обеспечил возможность закончить картину. Потом этот фильм был показан во всём мире.

Каждый из нас подумал: если бы "Ход конём" длился на час больше, он стал бы вполне приличным "большим фильмом", обошедшимся в десять раз дешевле средней французской картины. Пример ленты "Ход конём" заставил меня решиться снять фильм "Шпанята", затем Клод Шаброль попытал счастья полнометражным "Красавчиком Сержем", а более маститым авторам короткометражек Алену Рене и Жоржу Франжю были предложены первые крупные проекты. Началось.

Да, тогда это и началось, и обязаны мы этим были Жаку Риветту, ибо он был более нас всех полон решимости перейти к действию. Он приехал из провинции — ещё одна черта, сближающая его с Бальзаком, — привезя с собой в чемодане маленький 16-миллиметровый фильм "Во всех концах".

В Париже он поставил два других — "Кадриль", где играл, в частности, Жан-Люк Годар, и "Дивертисмент". Из всей нашей группы фанатиков Риветт был самым одержимым. В первый день показа "Золотой кареты" он сидел в кинотеатре с 14 часов до полуночи, что само по себе может служить примером. Это не мешало ему при других обстоятельствах узнавать цены обработки плёнки или проката съёмочной аппаратуры.

Как-то раз ему пришла в голову великолепная мысль — создать "Ассоциацию кинематографистов". Средний французский фильм стоил 100 миллионов; мы чувствовали, что можем снять фильм в пять раз дешевле, и решили обратиться к продюсерам с предложением финансировать сразу пять фильмов. Ален Рене (ему эта мысль понравилась) должен был снять первый — по "Ударам судьбы" Вайана, его ассистентом будет Риветт. Александр Астрюк снимет второй, его ассистентом буду я, Жак Риветт снимет третий, я — четвертый, и т.д. Но повторяю, что инициатива принадлежала Риветту, он старался, работал и заставлял работать нас.

Под его руководством скоро появился толстый оригинальный сценарий — "Четыре четверга". Жан-Клод Бриали должен был играть героя, он был нашим другом, нашей надеждой; он никогда раньше не снимался и не играл, однако в девять вечера, при мысли о театральном занавесе, поднимавшемся перед другими актерами, на него находил невероятный трагикомический бред, свидетельствовавший о гениальности.

Сценарий "Четыре четверга", тщательно обработанный до конца Жаком Риветтом, Шарлем Бичем, Клодом Шабролем и мной, всё ещё лежит в шкафах продюсеров.

С июля 1958 года главной проблемой Жака Риветта, снимавшего "Париж принадлежит нам", были деньги — как найти каждое воскресенье небольшую сумму, чтобы можно было продолжить работу в понедельник. И что это была за работа! Фильм-поток, в котором было 30 персонажей, 30 мест съёмок, ночные сцены и съёмки на рассвете, причем всё это без секретариата, без директора картины, без машины, без статьи "прочие расходы", в разгар отпускного сезона!

Когда Клод Шаброль без перерыва начал съёмки "Кузенов", несколько коробок плёнки перекочевали к Риветту. Спустя три месяца "Париж принадлежит нам" ещё не был завершён, а я уже начал "400 ударов". Риветт закончил съёмки одновременно со мной, но без озвучания. Из-за серьезных долгов не было возможности продолжить озвучание и монтаж, даже в кредит.

В 1959 году во время Каннского фестиваля мы с Клодом Шабролем решили стать постфактум копродюсерами фильма "Париж принадлежит нам". Монтаж, дубляж, озвучание... Картина уже несколько месяцев как закончена и будет показана во Франции в так называемых кинотеатрах искусства и эксперимента. В ближайшее время она выпускается в Германии, Бельгии и Канаде.

Жак Риветт среди нас был самым большим киноманом, а его фильм доказывает, что он также и самый лучший кинематографист. Если не считать условий съёмок, из всех фильмов, возникших в коллективе "Кайе дю синема", "Париж принадлежит нам" наиболее "поставленный", это фильм, где технические трудности не спрятаны, а одна за другой преодолены с горделивым упорством, постоянной честностью и ловкостью опытного водителя. 

Франсуа Трюффо, 1961 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Jacques Rivette (1 March 1928 – 29 January 2016)

Штрогейм

Erich von Stroheim   Sunset Boulevard (1950)   Artwork by Fabian Ariel Costa

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Есть просто лицедеи, а есть артисты. Много более чем суетливые сменщики масок, эти матёрые человечища, глыбы, архетипы во плоти даже не играют роли, а с первозданным и нерушимым спокойствием гения сподвигают роли играть себя — всякий раз убедительно и блистательно.

Я бы о них хотел написать книжку, да кто ж её издасть.

Артисты такие, в общем, скорее, не есть, а были: природа современного кино не позволяет никому из молодых актёров выпендриваться, а какой же истинный артист без гонору и безумства?

Безумствовать нельзя: будь винтиком, крутись что есть сил в пределах задуманного в очередном добротном механизме, сошедшем с конвейера во все стороны пыхтящей и дымящей фабрики грёз. Раньше, когда конвейер ещё дребезжал, всё было не так: мощные старики, о которых я говорю, привыкшие, что каждая фильма держится на индивидуальности и харизме, не просто не боялись, но обожали выходить за пределы, нарушая правила и регламенты.

Они и в жизни не следовали стереотипам: посмотрите на деда Жерара, что до сих пор выхлёстывает по чёртовой дюжине бутылок в день. Монументальная и хищная красавица Анита Экберг, дай бог ей здоровья, нарочито разбухла и опростилась не по-толстовски, а именно по-жераровски, с головой уйдя в алкогольную эстетику безобразного.

Непревзойдённый и сногсшибательный Луи де Фюнес обитал во мрачном замке, осаждённый, бродя по тёмным коридорам, подобно призраку испанского гранда; милостию божией мушкетёр и Фантомас Жан Марэ предавался однополой любви с пожилым драматургическим пэдэ; Джереми Бретт, лучший в мире Холмс, мучимый жестокой депрессией, наплевал на все остальные роли, предпочитая театр; Капучине, голодная черноволосая женщина с обжигающей грацией вороны, была одержима идеей суицида, и даже три любимых кошки, единственные подруги, не смогли её спасти от этой навязчивости.

Те, кому приходилось иметь дело с Голливудом, той самой непомерно разросшейся фабрикой №1, бунтовали против неё не на шутку. Капризный enfant terrible Марлон Брандо, прирождённый вредина и эксцентрик, устраивал маститым режиссёрам, инженерам от фабрики, такие спектакли, что они, волком воя, забывали о спектаклях плановых. Ленивый голландский гений Рутгер Хауэр, легко делающий обласканных фабрикой звёзд одним движением брови или мизинца, нарочито и символически ушёл в категорию «Б», заявив, что в самом слове «Голливуд» сосредоточено всё, что он отрицает. Лучший из голливудских весельчаков, искромётно сиропный Робин Уильямс, как мы знаем, вовсе покончил с собой, но духу трагедии, заключённому в подлинном артисте, не изменил. Это вам не брэд питты какие-нибудь и не джонни деппы.

Про Эриха фон Штрогейма большинство в наших краях не слышало. Между тем, он относится именно к тому легендарному, уходящему в небеса первому эшелону великих творцов кино. Одна из самых ранних и самых загадочных пташек, начинавший ещё в немом кино, фон Штрогейм распознал опасность конвейера задолго до всех прочих бунтарей, когда и конвейера-то не было. Он стал первым борцом с Голливудом, стремясь уничтожить кинотерминатора в его логове и зародыше, безбашенно буйствуя в самом логове чужих; но никто, даже он, уже не мог в этом преуспеть.

Неповторимый, ни с кем не схожий типаж, верёвочный трагик, лопоухий злодей, ходульный волокита, фанфарон, аристократ, предтеча стимпанка и дизельпанка, дотошный перфекционист, неутомимый и невозможный авантюрист, выдумщик и новатор. Его называли человеком, которого приятно ненавидеть; и, как и положено настоящему актёру, всю жизнь его окружала ложь.

Артур Леннинг, «Штрогейм»: «Сойдя по сходням на остров Эллис в 1909 году, он мог бы пробормотать «Эрих Штрогейм» или робко стоять, ожидая, пока сотрудник иммиграционной службы подберет упрощенную форму его имени. Однако с необычайной самоуверенностью человека, которому суждено подняться на высоты, которые только он и мог вообразить, он торжественно заявил, что его имя Эрих Освальд Ганс Карл Мария фон Штрогейм». Граф Эрих Освальд Ганс Карл Мария фон Штрогейм и Норденвалль, уточним мы. Как говаривал Шерлок Холмс: «Когда артистизм в крови…»

Слабосильный и малорослый, безродный, хотя и зажиточный австрийский еврей, сын шляпника, по мутным причинам умотавший в далёкую Америку, делает себе биографию одним-единственным ляпом бесстыдного языка. И ведь смотрелся же ещё каким фон-бароном, длительное время воплощая на экране жестокий и безжалостный шарм немецкого офицера благородных кровей, нациста в том числе.

Лучший, бесспорно, Роммель кино, армейски-пружинисто-гротескный («Пять гробниц на пути в Каир»); печальный фон Рауффенштайн, давно постигший неизбежность упадка, но оставшийся человеком долга, согласно нерушимой аристократической традиции («Великая иллюзия»: одна из лучших ролей; далеко позади оставлен даже молодой ещё, тупоносый Габен); тоже очень интересный офицер, в немом кино «Глупые жёны», — Карамзин (sic!), липовый граф, эмигрант, белогвардеец и самозванец, вылитый, с его носом, Колчак, тот ещё жулик, — роль, как мы понимаем, во многом автобиографическая…

Ну и, разумеется, не только офицеры: Бетховен в «Наполеоне» (отличная, оригинальная находка режиссёра, жаль, сам Бонапарт не вышел), закатившаяся звезда немого кино, прозябающая в дворецких, в «Бульваре Сансет», а в «Нетерпимости», одном из первых фильмов, и вовсе эпизодический фарисей (так, ближе к настоящим корням, начинал бравый немецкий вояка).

Человек-стиль был ещё, и в первую голову считал себя, опередившим время требовательным режиссёром. Действительно, в его фильмов не найдём столь характерных для немого кино пафоса, перепудренных носов и заламывания рук — это не цирк и не кафешантан, а настоящее уже кино, и Штрогейм пророк его, конечно же. Многократно и со смаком рассказываемая история, привет Станиславскому: на съёмках фильма Штрогейм выходит из себя, узнав, что на двери не звенит колокольчик. Пусть никто из зрителей не услышит звонка, ему нужна естественная реакция актёров!

Леннинг: «Характерная для Штрогейма черта — он всегда оставался в каком-то смысле аутсайдером. В католической Вене он был евреем, в американском котле — европейцем-аристократом, позднее, во Франции — чудным типом, сочетавшим в себе черты австрийца и американца. Но всегда и повсюду он оставался иностранцем».

Всё правильно, настоящий художник — иностранец по мандату кармы, каковой не спрячешь и не не спалишь. О отчуждение, ты можешь быть чертовски сильным двигателем! Помни об этом, чужак, и ничего не бойся.

Товарищ У  ( Живой Журнал автора )

Наталия Медведева, 1983 г.

Интересно, вот когда Олдос Хаксли писал свою книгу «Как вернуть зрение», которую купили, по-моему, все старушки Москвы, экспериментировал ли он уже с ЛСД? Ведь, если он, как Алан Уотс, этот «эзотерический философ», считал, что надо лишить людей нормального сознания их агрессивности, их любви и доверия к мощной технике и помочь этому прекрасно могут химикалии, дабы развить интуитивные способности, не мог же Хаксли не прибегнуть к тому же ЛСД во время тренировок по возвращению зрения!

А как же подслеповатые московские старушки?! И почему тогда Леннон оставался очкариком - уж он-то наверняка и Хаксли читал, и ЛСД потреблял!

У близоруких мужчин, когда они без очков, часто очень эротичные глаза, даже похотливые. И хочется разглядывать их, уставившись близко-близко. Хочется их лизнуть, облизать, помыть будто бы, чтобы глаза наконец-то увидели всё по-настоящему. Но у этих же мужчин всегда есть возможность не видеть, снять очки просто!

За это их преимущество над нами можно и поиздеваться - схватить очки и не отдавать! А в злобе и сломать... подлый приём! Они тогда вынуждены надевать свои «нелюбимые» очки анархиста, например. Кругленькие, в тонкой оправе. Ну эти, что носили Леннон, Гарольд Ллойд - актер немого кино двадцатых годов. И «железный Феликс» носил такие. И Геббельс (вот у кого Советы должны были учиться пропаганде-рекламе!). И Шостакович носил кругленькие, правда, в роговой оправе.

А вот что за очки без конца рекламирует Леонид Парфенов в «Намедни»?! Такие прозрачненькие... Похожи на очки фирмы «Алан Микли». У меня были такие. Потому что мне таки прописали очки! Ужас!!! Правда, только для того, чтобы смотреть телевизор, но... Надевая эти самые очёчки, я молниеносно ощущала себя учительницей. Или даже завучем. Ох, не поздоровилось бы ученичкам!

...он даже не сразу заметил, что она покрасила волосы. Ну да, он был без очков. Она думала, что раз без очков он не может очень чётко различать формы, то и цвета должны у него сливаться. Хотя он и придумал для её глаз невероятный цвет реки, по которой прошли полчища Чингисхана... ну, значит, помутневшей реки.

Он часто нюхал вещи и её нюхал. Наверное, не доверяя глазам. У него были какие-то неправильные очки, и он всегда, чтобы разглядеть что-то не очень большое, подносил вещь к «нагим» глазам. И её он тоже приближал очень близко к глазам, и к паху её приближался глазами близко, чтобы разглядеть, увидеть, воочию убедиться, что между ног у неё живет «русский зверёк» алого цвета, знамени...

Он купил себе большие очки в чёрной оправе на пол-лица! фирмы «Ланвэн». Это было написано на футляре. И этот чёрный футляр с золотыми буквами всегда лежал рядом с его письменным столом либо на столе среди аккуратных бумаг, исписанных четким почерком...

Наталия Медведева,   «Очкарик»   1995 г.

Оливер и Уильям. О двух фильмах Ассайяса

Нас не обманывают, нет. Нам просто не говорят всего. Нам дана свобода – свобода стайера, бегающего кругами по дорожке стадиона. Свобода молекулы, запертой в стеклянной вакуум-колбе. Свобода муравья, вокруг которого медленно смыкается янтарь под давлением моря.

Все знают Кэмерона, Бэя, Мостоу, Нолана, Шумахера, Лукаса и Спилберга, но мало знают Оливье Ассайяса. Зритель, оглоушенный наглостью и высокомерием рекламы, будет продолжать пережёвывать кляклые биг-маки, не догадываясь оглянуться по сторонам.

А во Франции есть хрустящие багéты с солнечной корочкой.

В некоторых своих фильмах Оливье Ассайяс – прикиберпанкованный Жан-Пьер Мельвиль (чудовищно некорректное сочетание-сравнение, от которого, впрочем, сложно отказаться), снимающий интересное и наполненное идеями жанровое кино (слово «жанр» является в данном контексте ругательным только для снобов самой зловеще запредельной категории).

Оливье Ассайяс – симулякр американского кино, копия, которая хочет (и может) быть лучше оригинала, «новая новая волна» (в смысле равнения на американское кино: в 50-60-х – Премингер и Рэй, в 90-00-х – де Пальма и Карпентер). Кино с равнением на Голливуд, но с развязанными руками.

Он снимает голливудское кино лучше, чем сами американцы, с позиции ремесла – постановки мизанцен, драматургии, операторской работы, монтажа. В такой же манере японцы, приватизировав американскую культуру, добавляют к ней щепотку синто и дзена, и делают лётные куртки, бейсбольные биты и яблочные пироги лучше американцев. Ассайяс такой себе анти-Эжен Грин – Грин, являясь американцем, прилагает максимум усилий, чтобы быть французом, а Ассайяс – наоборот вполне может именоваться Оливером. Однако в Голливуде никакой режиссёр не добавит к фильмам этого отстранённого вольтеровского дзена – льдистую сталь отстранения – просто не позволят продюсеры.

А Ассайяс позволяет себе. Как позволяет себе творческие вольности в литературных работах писатель, разместившийся ad marginem America с другой стороны, через границу – канадец, любитель нуара, человек, которого с души воротит от слова «киберпанк» – Уильям Гибсон. Сцепка Ассайяса с Гибсоном тривиальна. Это общие темы – отношения между людьми в мире позднего капитала и невозможность отыскания «корней» – трансцендентных, культурных, политических – и всё же непрекращающиеся попытки настойчивого их поиска.

Два фильма Оливье Ассайяса – «Демон-любовник» (2002) и «Выход на посадку» (2007) – могут считаться бόлее гибсоновскими, чем экранизации его романов: дурацко-бредовый «Джонни-мнемоник» Роберта Лонго (фильм из категории «фильм с Дольфом Лундгреном») или даже наиболее конгениальный гибсоновскому тексту фильм Абеля Феррары «Отель «Новая роза».

Отличие фильмов Ассайяса от голливудских образчиков – в качестве приготовления. Винегреты (оливье?) Ассайяса наделены тем понятием, которое отличает их от голливудских тошнотворных смесей клише и беспомощности – они сделаны со вкусом. А вкус – это проявление таланта, стиля, наличия идей.

Слово «винегрет» ни в коем случае не ругательное и принижающее фильмы Ассайяса. Просто в «Демоне-любовнике» Оливье-Оливер из смеси промышленного шпионажа (и здесь снова проступает Гибсон, его сильная тема промышленного и культурного шпионажа из романа «Распознавание образов»), хентай, 3D (реплика из 2002 года для любителей синих человечков – «3D – технология будущего!»), латекса, многомиллионных контрактов, умело «приготавливает» историю потери самости, потери «Я» – причём потери быстрой и бесповоротной. Персонаж Конни Нильсен продаёт себя без возможности возврата (остаётся надеяться, что можно будет увидеть Конни Нильсен в роли Марли Крушковой в экранизации романа Гибсона «При счёте ноль» – она плывёт в невесомости, в потрёпанном скафандре без шлема, а Шкатулочник выпускает из манипулятора шкатулку, так похожую на творение Джозефа Корнелла).

Ассайяс выпутывается из тематического нагромождения блестяще: чёткое ведение линии истории, незаметный монтаж, подвижная, но уверенная в движении камера, заключительные кадры, полные горечи. И если американский режиссёр смог бы собрать такой «винегретный» фильм воедино лишь с помощью большого количества голливудского майонеза в виде пафосной псевдосимфонической музыки, драматургических банальностей, актёрского заламывания рук – Ассайясу соус не требуется. Потрясающий баланс между холодом и горечью.

Привкус гибсоновского кибер-нуара также остаётся после просмотра фильма «Выход на посадку». Майкл Мэдсен – постаревший Кубарец (слэнг из романа «Распознавание образов»: Кубарец – КУча БАбок, РЕдкий Циник), перманентно проигрывающий в бизнес-игре, уже никому ненужный, но спасённый от бесконечности одиночества, пусть даже посредством смерти. Азия Ардженто – пешка в большой игре (и снова Гибсон – Ардженто вполне бы смогла сыграть Молли Миллионс, героиню «Джонни-мнемоника» и «При счёте ноль»). И снова – тема потери себя. Джет-лаг, чужое имя в паспорте, мультиязычие, жизнь в бегах. И возможное обретение себя там – у бесконечно движущегося эскалатора, с зажатой в руке фрактальной чернотой стали ножа-кнопаря. Обретение себя через преодоление себя.

Выбор между Ассайясом и Голливудом можно смело решать в пользу Ассайяса.

Если знаешь о его существовании.

Алексей Тютькин / Alex Kin

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Chloë Sevigny  Demonlover  2002

Gina Gershon  Demonlover  2002

Connie Nielsen  Demonlover  2002

Demonlover  2002

Asia Argento  Boarding Gate  2007

Michael Madsen  Boarding Gate  2007

Kim Gordon  Boarding Gate  2007

Boarding Gate  2007

Музыкальные итоги 2020. Часть 1

Aksak Maboul - Figures  Основатель бельгийского лейбла «Crammed» Марк Холландер время от времени возвращается к своему старинному проекту Aksak Maboul. Новый альбом AM сделан с размахом - 22 трека, виниловый двойник, именитые гости (Стивен Браун из Tuxedomoon, Летиция Садье, Фред Фрит). «Фигуры» похожи на перекрёсток, где ласковый инди-поп с женским вокалом соседствует с синтезаторной психоделией и бардачным авант-роком. Если Алехандро Ходоровски надумает экранизировать повесть А. Погорельского «Чёрная курица, или Подземные жители», то с музыкальным сопровождением он может не заморачиваться - вот он, готовый саундтрек, бери не хочу.

Знаете ли вы,что обыкновенный кухонный чайник был изобретён в 3186 году бельгийцем Рене Лежатом и в настоящее время попал совершенно случайно?

Brian Marsella - Gatos Do Sul  Клавишник Брайан Марселла регулярно появлялся на различных альбомах джон-зорновского лейбла Tzadik и заслуженно получил сольный ангажемент. Альбом записывала пёстрая команда - бразильский перкуссионист Сайро Баптиста, спец по танго из Аргентины, флейтист из Израиля etc. - и это очень заметно. Фолк без роду и племени, сложно сочинённый и стремительно сыгранный акустический джаз, мерцающие лунные баллады, гимны восходящему солнцу, щепотка авангарда (это всё-таки Tzadik, а не Blue Note) и ... кое-что ещё. Любители Jean-Pierre Sabar, Exuma, Eddie Romero и Yma Sumac должны остаться довольны.

Ты мне прислала в подарок маслом залитый псалтырь, чётки из чёрных кораллов и б_г знает чей портрет. Я думал, что это твой парень, но наш священник сказал: «Пако, к кому ты ревнуешь? Это ведь сам Колумб»

Catherine Ringer Chante Les Rita Mitsouko À La Philharmonie De Paris  Les Rita Mitsouko из тех редких групп, что одним своим существованием оправдывают пустоголовые восьмидесятые. По счастью, Катрин Ринже жива-здорова, стабильно выпускает сольники и под настроение играет ностальгические концерты с песнями Les Rita Mitsouko. «Marcia Baïla», «Andy», «Les Amants» и полдюжины жемчужин от тигрицы с алой помадой. Полтора часа фанка, аккордеона, вокальной эквилибристики, электро и шварканья винилом. Жаль, что не сыграли «Singing in the shower», но Катрин особенная, ей - можно.

Она то скакала, опрокидывая табуреты, то пела что-то на неведомом языке, то утешала кого-нибудь, то била кого-нибудь, ибо все рвались к ней, как к Сольвейг, спустившейся с гор, подземные гномы, не знающие солнечного пути

Cotton Casino - The Reflection  Бывшая участница Acid Mothers Temple выгодно отличается от большинства амазонок азиатского авангарда. Она не орёт кикиморой, не тренькает на гуслях, не несёт вздор, притворяясь похотливой нимфеткой, а всего лишь поёт голосом взрослой женщины свои и чужие песни. Фокус в том, что музыка, сопровождающая вокал Cotton Casino, может быть самой разной - от ритуального дроуна и гитарного нойза до хтонического диско и традиционных японских баллад про сакуры в цвету. Будь жив Сергей Курёхин, он бы наверняка не прошёл мимо такого самородка. На альбоме отметилось множество людей из Acid Mothers Temple, и звучит он куда интереснее, чем подзаевшая космическая шарманка ATM.

Закон – это очерченный мелом круг около индюка, который должен быть обезглавлен и который не способен выбраться за белую черту только потому, что боится увидеть за ней пропасть, хотя черту эту могут уничтожить капли дождя

John Frusciante - Maya  Бывший гитарист RHCP имел все шансы не дожить до двадцати семи, но как-то проскочил. Он уходил из группы, люто упарывался героином, записывал на дому альбомы аутсайдерского фолка, возвращался в группу и опять уходил. А потом и вовсе отложил гитару в сторону, неожиданно увлёкся передовой электроникой и заметно в ней преуспел. Его последние пластинки вполне выдерживают сравнения с Aphex Twin и другими корифеями жанра. Плавная мелодичность и бешеная скорость, заковыристые ритмические рисунки и сэмплы с забытых пластинок - всё это давно не новость, но сделано от души. Вышло что-то навроде: «Windowlicker играет для вас, а я слёзы еле держу». Альбом, кстати, посвящён покойной кошке музыканта.

Человекоподобное смешение треугольников с квадратами или полукругами, украшенное одним глазом, над чем простаки ломают голову, а некоторые даже прищуриваются, есть, надо полагать, зрительное впечатление Машины от Человека. Она уподобляет себе всё. Идеалом изящества в её сознании должен быть треугольник, квадрат и круг

King Khan - The Infinite Ones  Канадец Кинг Хан - брат по разуму (или безумию, кому как нравится) Сергея Пахомова. Устраивал дикие перформансы, собирал и разгонял гаражные группы, отбивал поклоны Сан Ра и Алехандро Ходоровски, тыкал голой жопой в личико голливудским старлеткам, снимался в радикальном кино etc. Сейчас Хан слегка сбросил обороты и записывает музыку на стыке психоделик-рока, экзотики, фанка, старого Болливуда и итальянских саундтреков. На «The Infinite Ones» гостят Маршалл Аллен (The Sun Ra Arkestra) и Джон Конвертино (Calexico). Альбом преимущественно инструментальный и должен прийтись по вкусу тем, кому почему-то не зашли новые The Sun Ra Arkestra.

Понял доктор, доктор Faust, старый добрый молодец: служит дедушкой нам хаос, если космос наш отец

Luke Haines & Peter Buck ‎– Beat Poetry For The Survivalist  Краснобай и баламут, отбитый фанат лихих семидесятых, отец родной для Black Box Recorder, Baader Meinhof и уймы других проектов - всё это Люк Хейнс. Его альбомы полны токсичного глэм-рока à la «У нас была Великая Эпоха» и панегириков павшим героям (см. «New York In The '70s»). Сейчас Хейнс позвал на помощь Питера Бака (R.E.M.) и опять оседлал прекрасно знакомого мустанга. Химик-телемит Джон Парсонс, певец Донован, первый состав Ramones, Энди Уорхол, битники, Пол Пот, охота за снежным человеком и зычный выкрик «Perestroika Yeah» - всё это дивным образом уживается на альбоме. Музыку уносит от ранних T. Rex к гаражному блюзу, и от песни «Сергей Ильич, работник сна» к Бобби Гиллеспи на минималках. Is anybody there? На станции Токсово обнаружены волки.

Пушкин сидит у себя и думает: «Я - гений, ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой - гений, и Достоевский, цаpство ему небесное, гений! Когда же это кончится?» Тут всё и кончилось

Martin Rev - 3 Raw Takes На мой субъективный взгляд единственным равновеликим Мартину Реву клавишником был покойный Манзарек. Оба отвечали в своих группах за уникальный, моментально узнаваемый саунд. Оба чётко держали ритм, пока вокалисты-харизматики распахивали штаны или размахивали велосипедными цепями. И если про наследие The Doors можно спорить, то в сольных работах Рева духа и грува Suicide было никак не меньше, чем у Алана Веги. Сейчас финский лейбл Sähkö Recordings выпустил EP с тремя ранними версиями треков из его альбома «Les Nymphes» - амфетаминовой радиопостановкой в духе The Residents, сюисайдовской «Misery Train», по новому записанной и переименованной Мартином Ревом для своего сольника (а то никто не понял, ага) и девятиминуткой исступлённого электроминимализма, за которую не жалко отдать 95 % альбомов актуальных техногениев. Здравствуйте дорогой Мартин Алексеевич!

Доктор Уильям С. Верховцев

 

Top Albums of the Year (2020)

 

Aksak Maboul - Figures

Brian Marsella - Gatos Do Sul

Catherine Ringer Chante Les Rita Mitsouko À La Philharmonie De Paris

Cotton Casino ‎– The Reflection

John Frusciante - Maya

King Khan - The Infinite Ones

Luke Haines & Peter Buck ‎– Beat Poetry For The Survivalist

Martin Rev - 3 Raw Takes

Messer Chups - New Wave or Surf Wave

Quakers - The Next Wave

Rodolphe Burger - Environs

Schlammpeitziger - Ein Weltleck in der Echokammer

Songs For Petra. Petra Haden Sings The Zorn-Harris Songbook

Steven Brown Plays Steven Brown

Мечта ‎- Математика

Михаил Елизаров - Сектантский Альбом