Закатать в асфальт / Dragged Across Concrete (2018)

Режиссёр: С. Крэйг Залер   В ролях: Мел Гибсон,  Винс Вон,  Тори Киттлс,  Томас Кречман,  Дженнифер Карпентер,  Удо Кир,  Дон Джонсон,  Фред Меламед,  Лианнет Боррего

Крейг Залер, чертяка, в 3-й раз подряд бьёт без промаха. Не в голову, так в печень.

Про первый его фильм, "Костяной Томагавк", я когда-то писал. Про 2-й - "Бойня в 99-м блоке", не писал, однако, считаю его одним из сильнейших фильмов 2017 года - тюремный gore-квест, на деле же космогоническое кино о превращении полубандита в полубога, гладко, нежно, без зримых зон перехода преобразующее сермягу криминальной безысходности в мир мифологической трэш-героики, чудесно удерживаясь от ниспадания в гротескную чернуху на переливах сияющих, чувственных нот соула 70-х.

И вот теперь "Закатать в асфальт" - драматическая повесть про двух бывалых копов, весьма продолжительная, но далеко не простая и не пустая.

Итак, герой Гибсона борется с преступностью без оглядок на дух времени, но положительной оценки своих действий не находит ни у общества, ни у начальства. А время идёт, профдеформация, пенсия не за горами, денег так и не скопил, социальные гарантии не внушают, доброты тоже не прибавляется. И вот, принесло ему в голову мысль - пограбить некоего загадочного драгдилера Фогельманна. Привлекает к сему предприятию напарника. Но, как часто случается, план идёт вразнос.

Помимо Мела Гибсона, задействованы тот же комплект актёров, что и в "99-м блоке" - Винс Вон, Дженнифер Карпентер, а также Удо Кир - пользуясь с древности закрепившимся за ним инфернальным образом, он снова выступает в роли "привратника ада", сразу призывающего запах метафизической серы, и с ненавязчивого появления кого, собственно, и начинается "всё действительно плохое".

Фильм идёт 2 часа 40 минут, но я осилил взахлёб - внятное, увесистое, шикарно проработанное жанровое кино. Последовательное, опять литературное, страница за страницей, глава за главой. Много литературы, мало киноманства - здесь Залер почти антитеза другому любителю колоритного криминала - Тарантино. Хотя казалось бы, те же ингредиенты - диалоги, ультранасилие, красочное бандюганство, опять диалоги. И даже моменты, которые принято считать упражнением в сарказме и иронии, выглядят совершенно иначе, когда их укладываешь во внутренне проговариваемую, дискретно-аналитичную структуру текста на бумаге.

При этом, мне больше понравились первые, "медленные" полтора часа, до развития ситуации с бандитским минивэном. Дальше, если смотреть историю только как криминальный триллер, кажется, что сценарий, обнажает некоторую суетливую математичность - стремясь избежать всех известных исходов и не стать банальным, слегка перемудрствует и чуть не плюхается ещё в один без пяти минут штамп. Лишь позже соглашаешься, что композиция вполне цельная, включающая в себя и заигрывание со зрительским чувством справедливости в том числе.

С первого взгляда, урок всего действа явственно считывается, не случайно главный герой с параноидальной уверенностью подсчитывает шансы на успех: как бы ты ни был подготовлен, какой бы опыт у тебя ни был за плечами - пуля-дура, это раз. А во-вторых, криминальное бытие плодит ситуации, единственная стратегия выйти из которых победителем - в них не попадать.

Но то если в лоб. Ежели копнуть в социальную подноготную, Залер оказывается тонким троллем, где сквозная "право-консервативная" антиполиткорректность в первой половине фильма лишь мягонький отвлекающий укол - финал содержит антиполиткорректное высказывание куда более едкое, цинично предъявляя "героя, которого вы заслужили". Причём делает это так, что формально не подкопаешься, с нейтральной интонацией, не в ущерб рациональному криминальному рассказу. Не указывая пальцем, клеймит взглядом - Залер явно знает правила игры, хотя на фоне всех правоборческих хайпов иногда кажется что его самого там вот-вот посадят. И выбор судьбы персонажей, и как бы необязательные сюжетные вставки оказываются все на своем месте, работая не на развитие сюжета, а на объём "картины маслом", как часть мироощущения автора. А оно у него мрачное, холодное и к сладким послевкусиям отнюдь не располагает.

Не знаю, каковы всамделишные убеждения Залера, но этой сознательной и уверенной ходьбой по грани автор внушает уважение. Оказывается, в американском кинематографическом мире можно до сих пор существовать, не чураясь непростой реальности и не барахтаясь в розовых киселях генеральной линии партии.

"Бойня в 99-м блоке", тем не менее, по мне остается пока сильнейшим фильмом режиссера - при том что любить его сложно, но он и не для любви снимался. Но три раза подряд выдавать вполне зрелое, особняком стоящее кино, без скидок на что бы то ни было, это надо уметь.

Короче, снимай, Залер, ещё.

xraptor ( Живой Журнал автора )

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Mel Gibson

Vince Vaughn

Tory Kittles

Udo Kier

Liannet Borrego

Vince Vaughn & Mel Gibson

Charlie Watts, Photo by Michael Donald

Если вы думаете, что моя комната содержится в порядке, то пусть тогда Чарли возьмёт с полки пирожок. Его комната предельно чиста. Я имею в виду – безупречно: всё точно на своих местах. Его сборы в дорогу – это предмет легенды. Сэвил-Роу – это его убежище. Один журналист как-то написал, что когда он брал у него интервью в его комнате, Чарли больше волновали складки его шёлковых носок и их правильное положение - друг на друге – в выдвижном ящике его гардероба. Я видел эти выдвижные ящики – это просто красота.

Чарли – самый организованный из всех людей, которых только можно встретить. В конце шоу, когда мы бешено срываемся к нашим лимузинам, которых ждут полицейские машины, чтобы отъехать с ними как можно быстрее, Чарли оглядывается на свою ударную установку в недовольстве, что его барабанные палочки сложены на несколько дюймов левее, чем нужно.

Так как Чарли учился в школе искусств, неудивительно, что он прекрасно рисует. Когда мы гастролируем, он рисует свою спальню, и он утверждает, что нарисовал каждую кровать, в которой он когда-либо спал. Думаю, он также рисовал каждое блюдо, которое ему когда-либо приносили в его номер. Он очень минималистичен, и его линии просты. Он может взглянуть на мои рисунки и сказать: «Ты переработал вот над этим», - тогда я смотрел на них и видел, что он прав, и что мне надо было оставить рисунок таким, каким он получился первоначально. Его советы всегда полезны, и я следую им.

Во время турне он рисует, потому что этим он занимается, когда ему становится скучно, а скучно во время турне ему становится, потому что он ненавидит гастролировать. Ему нравится содержать свой чемодан в порядке. Но он ненавидит быть далеко от дома. Он считает, что каждое турне для него будет последним, и, наверное, так и будет в действительности, за тем исключением, что он любит играть на барабанах, а барабанщиком в группе нельзя быть, когда ты сидишь дома.

Я рад, что он с нами – постоянный компаньон по обеденному столу для меня и моей компании, и самое милое лицо, которое просовывается ко мне в гримёрку перед концертом. Во время пресс-конференций Чарли предстает во всей своей красе. Он стоит там со сложенными руками и ничего не говорит. Если кто-то спрашивает его о чём-нибудь, его обычный ответ: «Я не знаю». Почему? Потому что он не настроен говорить ни о чём, ему доставляет удовольствие дать поговорить нам остальным. Он – чудесный человек и во многом – настоящий английский эксцентрик.

Ронни Вуд, «Ronnie»     Перевод - Анатолий Лазарев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

2 июня 1941 года в Лондоне родился Чарли Уоттс

Kenneth Anger, Photo by Jerome De Perlinghi

Мы все немного побаивались Кеннета. С ним часто происходили необъяснимые и загадочные события. Однажды, например, Роберт Фрейзер устроил вечер, который был одновременно презентацией скульптур Джона Леннона и Йоко Оно. Скульптуры были белого цвета, и это была «маскарадная» вечеринка, на которую предлагалось приходить во всём белом. Белой была даже минеральная вода, которую мы пили.

Я точно видел Кеннета на вечеринке, но когда я собрался подойти к нему, он словно исчез куда-то. Я об этом не задумывался, пока на следующий день не выяснилось, что Кеннета там видели все — Анита, Марианна, Кит, Мик, — но когда пытались найти его, чтобы поговорить, то им это никак не удавалось.

— Всё это довольно странно, — сказала Анита. — Кеннет говорил, что не сможет прийти на вечер, потому что уезжает по делам в Германию.

Кеннет не возвращался в Лондон две недели. Как мы выяснили, в тот вечер его видели на вечеринке в заполненной людьми комнате и многие другие — Джон, Йоко, Роберт, Джим Дайн. Но поговорить с ним никому не удалось. Мы опросили почти всех — и обнаружилось, что никто с ним не обменялся и парой слов.

— Так ты был там? — спросил я его как-то. Но он только рассмеялся в ответ.

В другой раз мы вместе с Кеннетом, Робертом и парой друзей заехали выпить кофе в небольшой клуб, «Коста-Бланка» на Тоттенхэм-Корт-роуд. Я привёз всех туда на «Альфа-Ромео». Мы вместе зашли в бар, Кеннет стоял у стойки позади меня.

— Пять кофе, — заказал я, затем обернулся и увидел, что Кеннет исчез.

— Где он? — спросил я. Но никто не знал.

Выйдя на улицу, я огляделся, но он словно испарился. Улица была пуста на двести метров вокруг, и даже если бы он был спринтером, то явно не успел бы скрыться из вида. После этого мы не видели его около месяца.

Тони Санчес, «Я был драгдилером Rolling Stones»

Roman Polanski & Nastassja Kinski, 1976. Photos by Harry Benson

Roman Polanski   Vogue   1976   Photo by Harry Benson

Nastassja Kinski   Vogue   1976   Photo by Harry Benson

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

В Мюнхене я начал работу над несколько необычным проектом. Французский журнал Vogue пригласил меня редактировать рождественский номер 1976 года — честь, от которой не отказываются. До меня такого приглашения удостаивались Хичкок, Феллини, Марлен Дитрих и Сальвадор Дали. Сотрудничество с Vogue было столь престижно, что многие манекенщицы и фотографы рады были поработать для журнала чуть ли не задаром.

Я знал, что деньги получу чисто номинальные.

Я начал курсировать между Мюнхеном и Парижем по делам Vogue. Я отвечал за текст, фотографии и общий вид номера. Кроме того, мне нужно было подготовить серию фотографий на экзотическом фоне для рекламы дорогих безделушек. Я остановился на теме «Пиратов», а местом решил выбрать Сейшельские острова.

— Кто будет фотомоделью? — поинтересовался редактор Робер Кайе.

— Этого имени вы ещё не слышали, — ответил я. — Настасья Кински.

Сейшельские острова стали кульминацией в нашей с Настасьей идиллии. Мы жили там, будто дикари, о которых, правда, прекрасно заботились. Праслен — тропический рай в миниатюре. Там мы и обосновались в маленьком отеле, которым владел француз. В конце рабочего дня он ставил для нас на пляже плетёные столы и угощал свежевыловленной жареной рыбой и ледяным шампанским.

Хотя мы с Настасьей не рекламировали наши отношения, скрыть их было невозможно. Настасья много времени проводила в одиночестве, бродила по серебристым пескам или просто глядела на море, но с течением времени становилась менее замкнутой, более общительной. Думаю, ей запомнилось то время, что мы провели вместе на Праслене. Мне, по крайней мере, запомнилось.

На Сейшельских островах Гарри Бенсону, прирождённому комику, пришла в голову мысль сфотографировать меня, зарытым по шею в песок, когда на меня будут накатываться волны прилива. Такова была популярная среди пиратов прошлых времен форма казни. Я тоже разделял всеобщее мнение, что подобная фотография будет прекрасно смотреться на обложке, так что в нужный момент забрался в яму, и меня засыпали.

Гарри самозабвенно щёлкал затвором, пока на меня набегали волны. «Хватит!» — выкрикнул я.

— Ещё только один кадрик! — умолял Гарри.

Вода быстро прибывала. Когда Гарри объявил, что удовлетворен, вся наша команда, стоявшая рядом с лопатами, бросилась меня откапывать. Они откопали меня по грудь, по пояс, по бедра. Мне оставалось лишь выйти из ямы, но я не мог. Как только набегала волна, я чувствовал, что могу освободиться, но как только она откатывалась, мои ноги снова засасывало в песок.

Глупо будет вот так вот умереть, подумал я.

Все решили, что я паясничаю. Потом начали лихорадочно меня откапывать.

Роман Полански,  «Roman»,  1984 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Roman Polanski   Vogue   1976   Photo by Harry Benson

Roman Polanski   Vogue   1976   Photo by Harry Benson

Читальный зал библиотеки Вавилона, Часть 2. Илья Кормильцев

Ежи Косински - Пинбол

Как это ни странно, про рок-н-ролл написано не так уж и много романов: пальцев двух рук хватит, чтобы пересчитать. В чём тут дело, сразу и не скажешь — тема вроде живописная, благодатная. Хороших же романов и того меньше. Один из них — «Пинбол» Ежи Косински, поляка, уже в зрелом возрасте перебравшегося в США, чтобы стать там заметным американским писателем и даже президентом Всемирного ПЕН-клуба.

Косински — личность сама по себе легендарная и скандальная, аферист, фантазёр, враль, плейбой, заметная фигура в богемной нью-йоркской тусовке 60—70-х. Он знал не понаслышке многих звёзд поп-сцены. Злые языки утверждали, что свои книги Ежи писал не сам, а заказывал литературным неграм. Поднявшийся по этому поводу шум стоил ему карьеры, а в итоге и жизни. Окончил он свои дни в типично панк-роковом стиле: труп с порезанными запястьями, смертельным содержанием алкоголя и барбитурата в крови и пластиковым мешком на голове извлекли из ванной, наполненной тёплой водой.

Роман «Пинбол» так и не стал рок-мюзиклом, хотя на него имели виды крупнейшие бродвейские продюсеры. А жаль: история рокера Годдара, «звезды без лица», ставшего всемирно популярным исключительно благодаря записям и упорно отказывавшегося раскрыть своё инкогнито, ничем не хуже рассказанной Гастоном Леру сказки про Призрак Оперы, которая мюзиклом таки стала. Даже лучше: в отличие от Призрака, внешность Годдара ничем не обезображена — просто он с самого начала понял, чем чревата публичная слава, и творит в анонимной обстановке своей студии, а потребность в общении с публикой удовлетворяет, выступая под псевдонимами в маленьких ресторанах и клубах.

Герой «Пинбола», бывший классический композитор Патрик Домострой, разочаровавшийся в музыке, в компании чёрной пианистки — авантюристки Донны идёт по следу Годдара и в конце концов «вычисляет» его. Результат плачевен: чуть не гибнет сам Годдар (в 1981 г., когда писался роман, убийство Леннона было ещё свежей раной), разбиваются иллюзии и судьбы остальных героев. Книга хороша, одно обидно — не мешало бы переводчику, берясь за работу, ознакомиться получше с терминами. А то смешно читать про «смесительную консоль» там, где речь идёт явно о микшерском пульте.

Илья Кормильцев, журнал Rolling Stone (Russia) № 02 (08) 2005 г.

Билл Драммонд, Марк Мэннинг - Дурная Мудрость

Жанр этой замечательной книги с трудом поддаётся определению. Первым делом на язык просятся слова «путевой дневник», но в таком случае «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» — тоже путевой дневник. Но начнём с авторов. Для тех, кто не знает: оба персонажа всерьёз и надолго занесены в анналы поп-истории — не на те страницы, где Элвис, икону которого герои «Дурной Мудрости» везут на Северный полюс, а на те, где провокаторы, трикстеры и хулиганы.

Добились они этого ещё в конце 80-х: Драммонд своими эскападами в рамках проектов KLF и The Justified Ancients Of Mu-Mu (самой нашумевшей из которых было публичное сожжение миллиона фунтов стерлингов), а Мэннинг — участием в пародирующем издержки хэви-металлического гламура Zodiac Mindwarp And Love Reaction. Вот эти два рок-маргинала в сопровождении тур-менеджера одного из них и затеяли как-то раз отправиться в то место, где белые медведи трутся спиной о земную ось. Чтобы, как уже упоминалось, доставить туда икону Элвиса и тем самым изменить ход земной истории в сторону мира, дружбы и «жувачки».

На полюс, разумеется, трёх пьяниц и наркоманов никто не пустил, пришлось ограничиться Лапландией. А всё, что случилось с ними по дороге (или показалось, что случилось), описано на страницах «Дурной Мудрости». Получился этакий сплав яви и нави, где реальность незаметно переходит в порно-хардкор или дарк-комикс, где лирические оды о рок-н-ролльной юности в маленьких английских городках непринуждённо мутируют в отвязанный цинизм прожжённых шоу-бизнесменов.

Книга очень добрая и, не побоимся этого слова, идеалистическая, несмотря (а вернее, парадоксальным образом, благодаря) на её алкогольно-раблезианскую атмосферу. Главная идея заключается в том, что рок-н-ролл (боже, как чудовищно банально это звучит!) — это образ жизни.

Илья Кормильцев, журнал Rolling Stone (Russia) № 06 (12) 2005 г.

Алекс Керви - Книга Правды

Алекс Керви — человек многогранный, хотя больше известен окружающему миру как переводчик (на его счету «Джанки» Берроуза и «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» Хантера Томпсона) и отличается активной деятельностью в околоинтеллектуальном сообществе, где в его досье — один из ранних «нарколитературных» скандалов, закончившихся изгнанием Фальковского из «Независимой газеты». Позирующий то как кроулианец, то как скинхед, то как агент галактической разведки, Керви — типичный продукт взорвавшейся андеграундом Москвы 90-х, певец того же шизо-гонзо-стиля, откуда Гарик Осипов и Дмитрий Пименов. Чего он только не успел! И в частности, отдать солидный кусок своего воображения музыкальной журналистике.

Живя в Англии в середине 90-х, сей друг Хоума и Уайта не только баловался игрой на басу, но и успел написать много материалов, публиковавшихся в основном в созданном Севой Новгородцевым «О!» — издании забавном, но оказавшемся на тот момент коммерчески несвоевременным. Вот эти материалы и составляют основу «Книги Правды» — огромный очерк «От Рединга к Гластонбери» плюс множество заметок, рецензий, отчётов и пр. А к ним добавлены отрывки из мемуаров, предисловия к переводным книгам, статьи по поводу и без повода и «программное интервью» всё в том же духе гонзо-мегаломании.

Как к этому психоделическому оливье относиться, сильно зависит от вкуса — кто-то завязнет, а кого-то затянет. Сам способ письма и предметы его — это то самое подполье, контекст которого Керви настойчиво (через переводы и издательскую деятельность) пытается уже много лет переложить на язык родных осин. Получается по меньшей мере забавно, хотя и (в силу того, что большинство текстов написано уже почти десять лет назад) довольно архаично. Впрочем, страна у нас такая странная — когда в таком духе писался «О!», это было преждевременно, а сейчас уже архаично — поди попробуй уловить момент.

Независимо от пристрастий «Книга Правды» обречена на то, чтобы войти в историю хотя бы как памятник одному из самых ярких и забавных персонажей московской контркультуры. А памятник в 30 лет (именно столько живёт среди нас Алекс в своём нынешнем воплощении) — это вполне себе гонзо-мегаломания.

Илья Кормильцев, журнал Rolling Stone (Russia) № 09 (15) 2005 г.

Александр Дугин - Поп-культура и знаки времени

Платон уподоблял обыденный мир мрачной пещере, где люди закованы в цепи так, что им не повернуть головы и не увидеть ничего, кроме стен прямо перед собой. Там, на стенах, они различают игру теней, которые отбрасывают фигуры людей, двигающихся в глубине пещеры. В своём неведении закованные пленники полагают, что эти тени и есть единственные реальные вещи в мире. Если бы только они смогли повернуть головы, то увидели бы огонь костра и других людей. А если бы несчастным удалось сбросить свои цепи, они, возможно, смогли бы даже добраться до выхода, где их глазам открылся бы великолепный, залитый солнцем мир.

В реальности начала XXI века место отверстия в пещере занимает огромный телеэкран, а тени, отбрасываемые им на стены, — это образы поп-культуры. Поэтому современным философам всё чаще и чаще приходится рассуждать не о природе абсолюта или о тайнах сознания, а о Мадонне или Эминеме. Заниматься тем, что на их языке называется экзегезой обыденного, т. е. выискиванием скрытого смысла очевидного. Теперь благодаря Дугину мы имеем возможность узнать, о чём же, сами того не подозревая, поют и подо что приплясывают отечественная попса и рок-н-ролл.

В отличие от других известных толкователей пошлого и банального, вроде того же Славоя Жижека, Дугин не прибегает к модному постструктуралистскому мумбо-юмбо, предпочитая вести беседу на языке колдуна и мага, что куда как более уместно. В первой части книги — «Метафизика Эстрады» — Александр Гельевич подвергает ироническому восхвалению лопочущих заек Варум, Лель и иже с ними, извлекая метафизические «бездны страшны» из их убогого воркования, во второй — «Музыка-Смерть», — судя по всему, отдаёт дань тем, перед кем искренне преклоняется (Летову и Курёхину; памяти последнего посвящена вся книга). Затем немного о театре и телевидении и на закуску чуть-чуть чистой теории (очевидно, для того, чтобы исподтишка затянуть в пучину евразийства неосторожную поклонницу Земфиры).

Уровень анализа весьма различается — от вполне академического до психоделического гона в стиле «Ленин был гриб». Я не знаю, является ли мяуканье Кати Лель «антимимоном пневмы, кривлянием обособившегося двойника в зеркале, хрустом скорлуп, воплем Пистис Софии из нижних оборок диаконисы кромешной мглы», как утверждает Дугин, но это, наверное, единственный подход, который позволяет уважающему себя человеку в здравом уме смириться с существованием песни про «джага-джага».

Короче говоря, в начале весело, а в конце чтения становится грустно — типа «Как живём?.. Звери мы, господа!», а потом даже и жутковато. Нет, не так прост этот мир, как кажется, и не зря обкомы и горкомы выискивали 20 лет назад в поп-музыке коварную скрытую пропаганду — есть она там, есть, и спасибо Александру Дугину за то, что он нам об этом напомнил.

Илья Кормильцев, журнал Rolling Stone (Russia) № 10 (16) 2005 г.

Ричард Хелл - Пустоид

Если не знать, какую роль сыграл Хелл в возникновении ранней нью-йоркской панк-сцены (один из отцов-основателей легендарной группы Television), то можно легко датировать эту книгу десятилетием раньше: эпохой битников. Фантазийная, причудливая, поэтическая проза, чем-то напоминающая Ричарда Бротигана, перемещённого из лесов северо-запада в мрачный и уголовный Готтем-сити, по улицам которого в ту пору бродили всевозможные отбросы цивилизации от Энди Уорхола до Эдди Лимонова. Но в принципе в этом нет ничего удивительного — именно битническая цельная исповедальная интонация впоследствии расщепилась на пошловато-эзотерическую прозу хиппизма и на кроваво-депрессивный крик панк-авторов.

У Хелла это расщепление ещё не завершилось, поэтому читать его гораздо интереснее, чем Тима Роббинса или Лидию Ланч (хотя менее интересно, чем Хэвока, возводящего, как и Хелл, свою родословную к Лотреамону). В каком-то смысле можно даже сказать, что «Пустоид» перекидывает мостик от французских «проклятых поэтов» к наиболее мрачным образчикам современного киберпанка. По крайней мере, сюрреалистическая история большой любви на фоне апокалипсических городских декораций вроде той, что описана в «Пустоиде», воспроизводится в течение последующих трех десятилетий ещё многими и многими авторами, причём степень апокалипсичности и отчаяния будет неуклонно возрастать.

Илья Кормильцев, журнал Rolling Stone (Russia) № 01 (07) 2005 г.

Егор Летов — Введение в Гражданскую Оборону

В 2018-м году Андрей Машнин опубликовал любопытный артефакт - список альбомов, которые Егор Летов заказал у своего тогдашнего продюсера, ленинградского подвижника и филофониста Сергея Фирсова. Можно предположить, что список этот датирован 1988-1989 годами и он, скорее, отражает сиюминутные интересы жадного до новых впечатлений меломана Летова.

Уже в 1990-м Егор говорил: «я все эти годы пережёвывал множайшие массы новой музыки — и Punk, и Post Punk, и Trash, и Industry, и Hardcore, и… и чего я только не слушал, и вдруг однажды словно вздрогнул и проснулся. Ибо вдруг в некий ослепительный момент осознал, что всё это звуковое нагромождение 80-х — даже наилучшие образцы оных (Joy Division, например, или SCARS) - кучка кала по сравнению с теми же Love, Doors, MC5, Stooges, Screamin' Jay Hawkins'ом, Troggs, Hendrix'ом, Barrett'ом… да с теми же Shocking Blue! Всё это — и панк 80-х, и шумовая сцена, и Birthday Party, PIL всяческие — все это НЕНАСТОЯЩЕЕ. За всем этим, кроме распухших амбиций и умственно-технических вывертов, нету ничего. Это всё — кукольное, по большому счету, хотя и были (да и всегда есть) исключения — Dead Kennedys, к примеру, или Dressed Up Animals».

Тем не менее, список пластинок, составленный Летовым до его окончательного поворота в сторону «калифорнийщины и Doors», содержит в себе много уникальных редкостей и красот - от оголтелых анархистов-хардкорщиков до туманных мистиков Dead Can Dance, от корифеев новой волны до загадочного Torpedo Moscau. Если что-то здесь и кукольное, то велика вероятность, что эти куклы вышли в мир прямиком из заведения мадам Мэндилип.

Памяти Бодо Штайгера посвящается

Доктор Уильям С. Верховцев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

01   The Doors   «Live at The Hollywood Bowl»

02   Dead Can Dance

03   Joy Division   кроме «Unknown Pleasures»

04   Siouxsie & The Banshees   1979 - 1983 вкл.( ючительно ? )

05   The Cure   «Seventeen Seconds» (1980) и «Pornography» (1982)

06   Butthole Surfers

07   Head of David

08   Big Black   кроме '86

09   Sonic Youth   кроме «Sister» (1987)

10   Bauhaus   до 1982-го

11   The Sisters of Mercy   1982

12   Echo & the Bunnymen   «Crocodiles» (1980)

13   D.A.F.   1979 - 1981

14   Throwing Muses   кроме «House Tornado» (1988)

15   The Birthday Party

16   Inca Babies

17   Nick Cave & The Bad Seeds   кроме «Kicking against the pricks» (1986)

18   The Stooges, Iggy Pop   «The Stooges» (1969),  «Fun House» (1970),  «Raw Power» (1973),  «Metallic' KO» (1976),  «Soldier» (1980),  «Zombie Birdhouse» (1982)

19   Sex Pistols   «The Original Pistols Live '76» (1985)

20   The Exploited   все, кроме «On Stage» (1981)

21   Green on Red   до 1986-го

22   The Damned   первый (1977)

23   Jefferson Airplane   все альбомные LP

Jefferson Airplane ‎– Surrealistic Pillow, 1967

Captain Beefheart & His Magic Band - Mirror Man, 1971

The Stranglers ‎– Stranglers IV (Rattus Norvegicus), 1977

DAF - Die Kleinen und Die Bosen, 1980

Iggy Pop - Soldier, 1980  (Cover photo by Brian Griffin)

24   Chaos Z

25   Torpedo Moscau

26   OHL

27   Public Image Limited   «Public Image (First Issue) '78»

28   X Mal Deutschland   все, кроме «Viva» (1987)

29   G.B.H.

30   Laibach

31   Throbbing Gristle

32   Disorder

33   Dead Kennedys   все, кроме «Fresh Fruit for Rotting Vegetables» (1980) и «Plastic Surgery Disasters» (1982)

34   Einstürzende Neubauten

35   S.P.K.   первый

36   Cassiber   «Man or Monkey» (1982)

37   Art Bears

38   The Stranglers   «Stranglers IV (Rattus Norvegicus)» и «No More Heroes» (оба - 1977)

39   The Velvet Underground

40   Black Flag

41   T.S.O.L.

42   Iconoclast

43   O.N.O.

44   Bad Brains   до 1981-го

45   Killing Joke   «Killing Joke» (1980)

46   New Model Army   «Vengeance» (1984) и «No rest for the wicked» (1985)

47   The Residents

48   Samla Mammas Manna

49   Captain Beefheart & His Magick Band   1966 - 1970

50   The Smiths   до 1986-го

51   Nina Hagen   «Nunsexmonkrock» (1982)

Art Bears - The World as it is Today, 1981

Cassiber ‎– Man or Monkey, 1982

Black Flag - Loose Nut, 1985  (Artwork by Raymond Pettibon)

Butthole Surfers ‎– Rembrandt Pussyhorse, 1986

Laibach ‎– Opus Dei, 1987

Maria Montez & Robert Siodmak, Cobra Woman (1944)

Истребители поражают сверху, словно молния. Летящий выше на полторы тысячи метров отряд истребителей, обнаружив вас под собой, может не торопиться. Он маневрирует, ориентируется, занимает выгодную позицию. А вы ещё ничего не знаете. Вы - мышь, над которой простёрлась тень хищника. Мышь воображает, что она живёт. Она ещё резвится во ржи. Но она уже в плену у ястребиного глаза, она прилипла к его зрачку крепче, чем к смоле, потому что ястреб её уже не выпустит.

Так же и с вами. Вы продолжаете вести самолёт, вы мечтаете, наблюдаете за землёй, а между тем вас уже обрекла на гибель едва заметная чёрная точка, появившаяся в зрачке человека.

Девять истребителей обрушатся на вас по вертикали, когда им заблагорассудится. Времени у них хоть отбавляй. На скорости девятьсот километров в час они нанесут страшный удар гарпуном, который безошибочно поражает жертву. Эскадра бомбардировщиков обладает такой огневой мощью, что ей ещё есть смысл обороняться, но один разведывательный самолёт, затерянный в небе, никогда не одолеет семидесяти двух пулемётов, да и обнаружить-то их он сможет лишь по светящемуся снопу их пуль.

В тот самый миг, когда вам станет ясно, что вы под ударом, истребитель, подобно кобре, разом выпустив свой яд и уже выйдя из поля обстрела, недосягаемый, повиснет над вами. Так раскачиваются кобры, молниеносно жалят и снова начинают раскачиваться.

Значит, когда истребители исчезли, ещё ничто не изменилось. Даже лица не изменились. Они меняются теперь, когда небо опустело и опять воцарился покой. Истребитель уже стал всего лишь бесстрастным очевидцем, а из рассечённой сонной артерии штурмана брызжет первая струйка крови, из капота правого мотора неуверенно пробивается первое пламя, которое сейчас забушует, как огонь в горне. Кобра уже успела свернуться, а яд её проникает в сердце, и на лице судорожно вздрагивает первый мускул.

Истребители не убивают. Они сеют смерть. И смерть даёт всходы, когда истребители уже далеко.

Быть осторожнее, майор Алиас? Но каким образом? Когда мы встретились с истребителями, мне нечего было решать. Я мог и не знать о их появлении. Если бы они летели прямо надо мной, я бы даже не узнал об этом! Быть осторожнее? Но ведь небо пусто.

И земля пуста.

Антуан де Сент-Экзюпери,  «Военный Лётчик»,  1942 г.

Rainer Werner Fassbinder & Douglas Sirk

«Фильм – это поле битвы», говорит Сэмюэл Фуллер, написавший как-то сценарий для Дугласа Сирка, в фильме Годара, который, перед тем как снять «На последнем дыхании», написал гимн фильму Дугласа Сирка «Время любить и время умирать». Всё равно, Годар или Фуллер, кто-то другой или я, мы все рядом с ним пасуем.

Сирк сказал, фильм – это кровь, это слёзы, насилие, ненависть, смерть и любовь. И Сирк делал фильмы, фильмы с кровью, слезами, насилием, ненавистью, фильмы со смертью и с любовью. Сирк сказал, нельзя делать фильмы о чём-то, фильмы можно делать только чем-то, людьми, светом, цветами, зеркалами, кровью, одним словом, всем тем безумием, без которого нет смысла снимать.

Ещё Сирк сказал, что свет и план – это философия режиссёра. И Дуглас Сирк делал самые нежные фильмы из мне известных, фильмы того, кто любит людей, а не презирает их так, как мы. Дэррил Ф. Занук сказал однажды Сирку: «Фильм должен нравиться и в Канзас-сити, и в Сингапуре». Всё-таки Америка – это безумие, да?

У Дугласа Сирка была бабушка, которая писала стихи, и у неё были длинные чёрные волосы. Дугласа тогда ещё звали Детлеф Зирк, и жил он в Дании. Так случилось, что около 1910 года в скандинавских странах было собственное кинопроизводство, в первую очередь снимали большие человеческие драмы. И маленький Детлеф ходил вместе с пишущей стихи бабушкой в крошечный датский кинотеатр, и оба каждый раз плакали над трагическими смертями Асты Нильсен и многих других сказочно прекрасных, густо набеленных девушек. Им приходилось делать это украдкой, потому что Детлеф Зирк должен был стать интеллектуалом на немецкий манер, воспитанным в гуманистическом духе, так что однажды он променял любовь к Асте Нильсен на любовь к Клитемнестре.

В Германии он занимался театром – в Бремене, Хемнице, Гамбурге и Лейпциге, был образован и культурен. Он дружил с Максом Бродом, познакомился с Кафкой и т.д. Впереди маячила карьера, которую он мог бы завершить, скажем, на должности интенданта мюнхенского Резиденц-театр. Но нет, в 1937 году, уже сняв пару фильмов в Германии для UFA, Детлеф Зирк эмигрировал в Америку, стал Дугласом Сирком и начал снимать фильмы, которые в Германии у людей с его уровнем образования в лучшем случае вызвали бы улыбку.

Так бывает, что в швейцарском Лугано можно встретить человека, который так ясно мыслит, так остро, как мало кто из встреченных, и который с маленькой счастливой улыбкой скажет: «Иногда я очень любил то, что делал».

Сирк умеет так обращаться с актёрами, что ты сходишь с ума. Если посмотреть снятые примерно в то же время последние фильмы Фрица Ланга, отмеченные отчаянным режиссёрским бессилием, понимаешь, чем ты владеешь, когда у тебя в голове сидит Дуглас Сирк, верно? У Дугласа Сирка, у него женщины думают. Я этого больше не видел ни у одного режиссёра. Ни у кого. Женщины в кино всё время реагируют, делают что-то, что женщины обычно и делают, а тут они думают. Это нужно видеть. Это прекрасно, наблюдать за тем, как женщина думает. Это даёт надежду. Правда.

Я попытался написать о шести фильмах Дугласа Сирка и обнаружил, как тяжело писать о фильмах, которые связаны с жизнью, которые не литература. Я опустил многое из того, что, может быть, было бы куда важнее. Я слишком мало написал о свете, как точно он выставлен, или же о том, как он помогает Сирку менять истории, которые он должен рассказать. И что кроме него вообще-то только у Джозефа фон Штернберга такой же хороший свет.

И я слишком мало написал о павильонах, которые строит Дуглас Сирк. Насколько они точные. Я слишком мало исследовал то, насколько важны цветы и зеркала, и какое значение они имеют в историях, которые рассказывает нам Сирк. Я недостаточно сказал о том, что Сирк – режиссёр, который достигает в работе с актёрами максимальных результатов. У Сирка даже лицедеи вроде Марианне Кох или Лизелотте Пульвер превращаются в людей, которым можно и хочется верить.

И я смотрел слишком мало фильмов. Я хочу посмотреть их все, все 39 фильмов, которые сделал Сирк. Тогда я, возможно, пойму больше про самого себя, свою жизнь, своих друзей. Я посмотрел 6 фильмов Дугласа Сирка. И среди них были самые прекрасные на свете.

Райнер Вернер Фассбиндер   «Имитация жизни. О Дугласе Сирке»   1971 г.