Влияние Mutant Disco на творчество С. Шнурова

Kid Creole & The Coconuts  1987   Photo by Deborah Feingold

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Иван Дыховичный: Я, когда «Ленинград» впервые услышал, сразу вспомнил такую команду Kid Creole & The Coconuts. А я очень любил эту группу. И я понял — вот, абсолютно та же линия. Я кому-то про это рассказал, а мне: ты ебанулся, что ли? Я говорю: да вы просто не умеете слышать! Ну кто, в самом деле, слышал в моем поколении Kid Creole & The Coconuts?

У людей типа Шнурова не бывает страха перед тем, что они кого-то любят и кого-то напоминают. Такие как Шнур сами протягивают руку, показывая, от кого они. Это признак силы. И поэтому они делают новое, в отличие от тех, кто заматывает и скрывает.

У меня в машине играла всё время какая-то его вещь. Люди сначала охуевали: ты что, это как вообще, есть же какие-то приличия всё же? И я на «Ленинграде» проверял людей, был у меня такой тест. Сначала же было колоссальное неприятие. Но в результате огромное количество людей на это подсело, забыв, с чего они начинали. Шнуров абсолютно мой человек, меня ничего из того, что он делает, не может смутить. Тут нет обмана, нет фальши, не ради чего-то это делается.

Когда меня спрашивают: ты что, серьёзно это слушаешь? И что тебе здесь нравится? Я отвечаю: да это нельзя объяснить, раз вы в принципе задаётесь таким вопросом, мы уже не можем дальше разговаривать. Всё, ты не в моей розетке, а я не в твоей вилке. Тут или есть или нет, или понимаешь или нет. Всегда очень много возникает подделок, а это настоящее. И я не знаю, как объяснить эту интонацию, потому что мне кажется, что расшифровывание этого образа — оно убивает. Это закодированная вещь. Нельзя ни объяснить, ни разъять.

Максим Семеляк   «Музыка для мужика»   2008 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

группировка Ленинград

Ошибка Балу (Киплинг и социальный дарвинизм)

Balou Reed   Collage by Kalle Mattsson

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Едва медведь договорил, как с деревьев посыпался град орехов и обломков веток; послышался кашель, вой; и там, наверху, между тонкими ветвями, почувствовались гневные прыжки.

— Для населения джунглей обезьяны — народ отверженный. Помни это.

— Отверженный, — сказала Багира, — тем не менее, мне кажется, ты, Балу, должен был предупредить его.

— Предупредить? Я? Мог ли я угадать, что он станет возиться с такой грязью? Бандар-лог! Фу!

На их головы снова посыпался град из орехов и веток, и медведь с пантерой убежали, взяв с собой Маугли. Балу сказал правду. Обезьяны живут на вершинах деревьев, и так как обитатели лесов редко смотрят вверх, они редко сталкиваются с Бандар-логом. Зато при виде больного волка, раненого тигра или медведя, обезьяны сходят на землю, мучат их ради забавы; в надежде обратить на себя внимание зверей они постоянно кидают в них ветки и орехи.

Кроме того, они воют, выкрикивают бессмысленные песни, приглашают Народ Джунглей взобраться к ним и вступить с ними в бой; или без всякого повода затевают между собой ожесточённые драки и бросают мёртвых обезьян туда, где население зарослей может увидать эти трупы.

Они все собираются избрать себе вожака, составить собственные законы, придумать собственные обычаи, но никогда не выполняют задуманного, потому что их памяти не хватает до следующего дня. В оправдание себе обезьяны сочинили поговорку: «То, о чём Бандар-лог думает теперь, джунгли подумают позже», и это сильно ободряет их.

Редьярд Киплинг,  «Книга джунглей»  1893 г.

Алексей Хвостенко, Париж, 1991 г.

Фото - Владимир Загреба

Валентин Самарин: Мы познакомились в Париже в 1981-м году, выставлялись вместе и катались по разным городам Европы. Самым удивительным было наше путешествие в Африку, в Марокко, куда мы на месяц поехали в числе семи «артистов Европы».

Мы делали выставку в Магадоре, крайней крепости римлян на Атлантике. Ателье наше находилось в старинном брошенном замке самого страшного марокканского злодея начала ХХ века, Каика Момбакка, который всю страну держал в страхе. Мы познакомились с очень милым, почти европейским внуком злодея. Во дворе Хвост сделал огромную мощную скульптуру, которую назвал «Тиль Мария», а я – абстрактные метафизические фрески в полтора метра на страшной высоте. Хвост ночевал в гостинице, а я оставался в замке.

Хвост был человек особенный и этого не скрывал. Хвоста рассказать нельзя. Если человек действительно состоялся, невозможно просто взять и рассказать его характер и склонности: всё это будет незначительно. Все мы немножко играем в жизнь, а он жил сам по себе, своей жизнью – и очень часто это ему удавалось.

Хвост не был эзотериком, но все эти вещи хорошо знал и чувствовал, о чём мы можем судить только по его творчеству. Он был умным без хитрости, властным, сильным человеком, хорошо чувствовал людей. Он мог говорить людям не очень приятные вещи, но эгоистом не был. Он был смелый, но осторожный – я больший авантюрист, чем он. Хвост не был особо сентиментален в смысле воспоминаний, был всегда лаконичен и склонен к более точным вещам.

Он наотмашь вёл самые разные линии в жизни, но прежде всего был поэтом и бардом. Он не был рассказчиком, больше любил взять гитару или прочесть стихи.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

14 ноября 1940 года в городе Свердловск родился Алексей Хвостенко

Zombierella, Photos by Carlos Kella (Volume 3)

Calendar «Girls and Legendary US-Cars» 2017

Calendar «Girls and Legendary US-Cars» 2017

Calendar «Girls and Legendary US-Cars» 2014

Calendar «Girls and Legendary US-Cars» 2014

Заговор Послов / Sūtņu Sazvērestība / The Conspiracy of Ambassadors (1965)

Режиссёр: Николай Розанцев   В ролях: Улдис Думпис, Вадим Медведев, Игорь Класс, Рита Гладунко, Олег Басилашвили, Владимир Сошальский, Арнис Лацитис

Барнету желали добра, желали в том числе камбэка, а к написанию сценария о чекистской мышке в Кошкином доме озверевших монархистов пригласили Михаила Маклярского, автора пьесы "Подвиг остаётся неизвестным" – основы барнетовского "Разведчика". Однако Борис Васильевич, в прошлом боксёр, закалённый публичными боями в саду "Эрмитаж", решил пропустить этот раунд и несколько радикальным способом отказаться от совместной советско-латвийской постановки.

Вряд ли труп заслуженного деятеля искусств Украинской ССР, лёжа в рижской гостинице, успел остыть к тому времени, как новым режиссёром был назначен Николай Розанцев, успешно соединивший идеологию и кассу в "Государственном преступнике" (да и действие в нём, кстати или нет, происходило в послевоенной Риге). "Заговор послов" по-траурному сдержан, подстать центральной марионетке – ясно, это уже не шикарный и складный, славянский, как шкаф, шпион с голливудской улыбкой.

По фильму шаркает, подсвечивая себе путь кривой окаянной усмешечкой по Егору Летову, худой и ножичком складной портретист в фуражке латышского стрелка (Улдис Думпис). Душевной и геополитической неустойчивостью чужака пользуется Феликс Дзержинский, судя по неудачному гриму – подвергшийся бальзамировке. Ведь бородатый прибалт – отличная обманка для своры послов нескольких стран, объединённых поводком упитанного англичанина Локкарта! Гипнотический пластилин вороньих очей чекиста испепеляет художника до скромно прорисованного персонажа, часами готового наушничать в компании загадочного господина Константина.

В меню стихийных поминок по Барнету всё сплошь фрукты с кладбища: почти никого в этом могильнике страстей нельзя назвать человеком из плоти и крови. Только Локкарт, даром что враг, спасён пышнощёким ликом молодого Олега Басилашвили. Улицы воображаемой Москвы (редкая, какая-то спёртая натура без признаков белого камня скорее уж походит на родные места одессита Маклярского или заштатные проулки Дальнего Востока "Волочаевских дней") воняют скрытой, тяжкой, одуряющей угрозой гражданского людоедства; шлейф от неё тянут носы персонажей, он заполняет и пространства их квартир, от кадра до кадра. Куда там отточенная игра интеллекта и нервов из лучших образцов "кино разведчиков" ("Повесть о чекисте", "Вариант "Омега") – зажмуриться б и не дышать, чтоб не тебя, а другого. А манеры поучим попозже, примерно к "Испанскому варианту" (1980, Эрик Лацис), поставленного по апокрифу Юлиана Семёнова-Ляндреса, в котором Думпис сыграет "как бы" Штирлица.

Дмитрий Буныгин / Accionmutante

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Coleman Hawkins,1968. Photo by Jan Persson

Коулмен Хокинс был одним из моих героев. С того самого момента, когда я впервые услышал его рваные, полные радости соло на пластинках The Mound City Blue Blowers 1929 года и увидел его на пожелтевших фотографиях странствующей водевильной труппы Ма Рэйни, он стал для меня идеалом музыканта.

Это был человек, который играл ещё с самыми ранними местными группами двадцатых и в конце концов стал патриархом тенор-саксофона, перед которым преклонялись Колтрейн и Роллинс; человек, стоявший рядом с Беном Уэбстером и Лестером Янгом, наводя мосты между свингом и бибопом. Я не мог дождаться того момента, когда сяду рядом с ним во время долгого путешествия и смогу расспросить о старых временах. Как оказалось, эти надежды были столь же тщетны, как и в тот раз, когда мы ехали в Бостон вместе со Слипи Джоном Эстесом.

Коулмен всегда требовал, чтобы в его футляре для саксофона была бутылка бренди — «для согрева». Каждую ночь он закрывал на ключ дверь в свою комнату в отеле и снимал трубку с телефона. Таким образом, звонки, оповещающие, что пора вставать, оставались незамеченными. И я сидел в холле вместе со Суитсом, сэром Чарльзом Томпсоном, Джимми Вудом и Джо Джонсом и ждал Коулмена. Никто ничего не говорил — Коулмен был вне всякой критики.

Как это бывает осенью, авиарейсы были заполнены пассажирами, отправляющимися в деловые поездки, и на то, чтобы выпросить места, уходили часы, так что часто мы были вынуждены мчаться в концертный зал прямо из аэропорта. Коулмен обладал способностью двигаться медленнее, чем любой человек, которого я когда-либо встречал. Когда я вёл его через аэропорт или железнодорожную станцию, то пытался сконцентрироваться на том, чтобы переставлять ноги как можно более осторожно, не делая широких шагов. Но внимание моё неизбежно рассеивалось, и Коулмен неожиданно оказывался метрах в четырех позади меня. Или иногда вообще исчезал из поля зрения.

Как-то раз я провёл всю вторую половину дня в аэропорту Копенгагена, покупая выпивку агентам Scandinavian Airlines и умоляя их задержать рейсы в Стокгольм и Хельсинки, чтобы застрявшие из-за тумана музыканты смогли сделать пересадку. В другой раз мне пришлось взять напрокат машину и проехать пол-Франции с барабанной установкой, привязанной ремнями к крыше, чтобы другая группа могла начать концерт, в то время как Коулмен и The All-Stars успели сесть на более поздний поезд.

Я проносился мимо виноградников по забрызганным красным соком дорогам, через города, окутанные запахом молодого вина. Когда турне завершилось и я, очутившись в Париже, буквально рухнул от изнеможения, я стал размышлять о том, как много раз мы оказывались в сотнях километров от места концерта, практически безо всяких шансов доставить музыкантов на сцену вовремя. Однако каким-то образом нам удалось отыграть все концерты. И я пришёл к выводу, что после этого всё остальное будет сравнительно лёгкой работой.

Джо Бойд   «Белые велосипеды: как делали музыку в 60-е»   2006 г.

Скорый поезд вглубь себя (Ayahuasca Blue Eyes)

Saga de Xam   1967   Comics by Jean Rollin & Nicolas Devil

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Уже недели через три мы были на берегу Тихого океана, в Акапулько, столице штата, где оказалась настоящая гостиница. Я всюду высматривал синих индейцев, но не нашел, хотя дон Пабло и уверял, что здесь их часто можно встретить. Он призвал хозяина гостиницы, итальянца, в свидетели, и тот подтвердил, что действительно синие момоскапаны появляются иногда в городе.

Всего несколько месяцев тому назад два французских врача возвратились из Истотасинты, места обитания этого племени; они пробыли там полгода, изучая «синюю болезнь», — по мнению врачей, синий цвет кожи у этих людей — болезненное явление. Врачи сказали ему, что момоскапаны, кроме синей окраски, отличаются еще поразительной памятью, распространяющейся на самое раннее детство, это главным образом объясняется тем обстоятельством, что маленькое племя с незапамятных времен питается исключительно рыбой и моллюсками. Впрочем, хозяин посоветовал мне лучше съездить самому посмотреть на это племя, которое живет там, где Момохушики впадает в море, днях в десяти езды от города.

То, что я хотел видеть у момоскапанов, я увидел уже в пятнадцати минутах езды от города. Я мог констатировать: они действительно синие, что до меня, по всей вероятности, уже заметили сотни других путешественников. Изначальным цветом их кожи, конечно, был желтоватый, свойственный всем мексиканским индейцам, но от этого цвета остались лишь небольшие пятна, величиной с ладонь, преимущественно на лице. Синий цвет кожи преобладал, в отличие от тигровых индейцев из Санта-Марты в Колумбии, у которых яркий желтый цвет преобладает над ржаво-коричневым. Однако, мне кажется, между этими двумя случаями игры природы есть много общего, — хотя бы то, что индейцы из Санта-Марты также питаются исключительно продуктами моря.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Я уже готов был отказаться от дальнейших попыток заставить Терезиту говорить, как вдруг кацик сделал новое предложение: он решил дать Терезите пейоту. Этот любимый индейцами опьяняющий яд употребляют мужчины в торжественные моменты, но он строго воспрещается женщинам. Я очень скоро понял, почему кацик, за хорошее вознаграждение, конечно, был сговорчивее, чем в первом случае: если бы Терезита, вопреки запрещению, приняла участие в пляске, все племя увидело бы это, тогда как напоить ее опьяняющим напитком можно было в моей хижине, втайне от всех.

Да и приготовился старик очень тщательно: он пришел ко мне глухой ночью, велел двум индейцам, находившимся у меня в услужении, лечь возле самого порога, а отца Терезиты, ее мужа и одного из братьев, который также был посвящен в тайну, поставил караулить вокруг хижины. А чтобы успокоить также и свою совесть, он одел молодую женщину в мужское платье; она имела очень смешной вид в длинных кожаных штанах отца и голубой рубашке мужа. Ради шутки я взялся дополнить ее туалет: в то время, как варилась горькая настойка из головок кактуса, я нахлобучил ей на глаза мое сомбреро и подарил один из пунцовых поясов дона Пабло, которые пользуются таким успехом у индейцев.

Сидя на корточках, молодая женщина выпила большую чашу отвара; мы сидели вокруг нее и курили одну папиросу за другой, ожидая действия яда. Прошло довольно много времени. Наконец верхняя часть ее туловища стала медленно отклоняться назад, Терезита упала с широко раскрытыми глазами и погрузилась в своеобразный сон, который является результатом отравления пейотой. Я наблюдал за тем, как она жадно глотает проходящие перед взором дикие краски галлюцинаций, но очень сомневался, что она в состоянии этого пассивного опьянения как-нибудь проявит себя. И действительно, губы ее были плотно сжаты.

Старый кацик не мог не видеть, что его план не удался, что пеойта произвела на молодую женщину то же действие, какое производило на него и его соплеменников. Но, по-видимому, он решил настоять на своем: он стал варить вторую порцию отвара с таким количеством головок кактуса, что этим отваром можно было бы свалить с ног целую дюжину сильных мужчин. Потом он приподнял опьяневшую женщину и поднес к ее губам чашу с горячим напитком. Она послушно втянула в себя первый глоток, но ее горло отказалось проглотить горький напиток, и женщина выплюнула его. Тогда старик, шипя от ярости, схватил ее за горло, плюнул на нее и заявил, что задушит, если она не выпьет всю чашу.

В смертельном страхе она схватила чашу и, сделав над собой невероятное усилие, проглотила ядовитый отвар и упала навзничь. Последствия были ужасны: ее тело приподнялось, выгнулось, словно какая-то бесформенная змея, ноги переплелись в воздухе. Потом она прижала обе руки ко рту, и видно было, что она делает невероятные усилия, чтобы удержать в себе отвратительный отвар. Но это ей не удалось. Страшная судорога подняла ее вверх, и она извергла из себя яд.

Старый кацик задрожал от ярости, я видел, как он схватил кинжал, которым разрезал головки кактуса, и как с криком бросился на несчастную женщину. Я успел схватить его за ногу, и он плашмя упал на глиняный пол. Однако Терезита заметила его движение и остолбенела, она словно приросла к соломенной стене; потом она издала протяжный стон, как изголодавшийся пес.

Ее зрачки закатились под самый лоб и видны были лишь белки, которые ярко светились на ее фиолетовом лице, из судорожно сжатого рта сочилась коричневая жидкость. Но вот ее колени слегка задрожали, она поднялась на ноги, вздрогнула всем своим крепким телом, как бы собираясь с духом, выпятила грудь, с силой раскинула руки и стала все быстрее и быстрее биться головой о стену. Все это обещало очень банальный и совершенно нежелательный исход.

Я невольно пробормотал:

— Черт возьми, какое свинство!

Но вдруг из губ Терезиты раздался резкий, грубый крик:

— Дуннеркиель!

Она крикнула это чужим голосом и, казалось, будто с этим словом прекратилась какая-то отчаянная борьба.

Ганс Эверс,   «Синие Индейцы»   1906 г.

Lou Reed, Photo by Christian Coigny

Обоюдное влияние поп-музыки на современную прозу не обсуждается. Опять же, исключительно на интуитивном уровне, без прямых связей, без обмена делегациями и «шукшинских дней» в Бруклине. Юрий Трифонов мог изобразить монструозность бытия с помощью одной «грязной белой водолазки» на молодом спутнике оккультной дамы, там, где другому потребовалась бы целая «чёрная месса».

Лу Рид был скуп на слова и ноты, в жизни, несмотря на специфический дендизм, слыл скрягой. Его «мовизмы» полностью лишены самолюбования, это скупость протокола, черновик объяснительной записки пропетый максимально близко к оригиналу, чей автор по-другому не умеет, и поет, как может. Его короткая «кобзоновская» стрижка раздражала в толпе волосатиков, когда длина волос считалась мерилом обывательской смелости.

Он всю жизнь напоминал кого-то из советских актеров: то Глеба Стриженова, то Шалевича, ближе к старости — Романа Карцева. Эту странность отмечали даже те, кто с трудом мог вытерпеть полторы минуты его пения, не крикнув «Снимай!». Дин Рид, Лу Рид — два портрета Дориана Грея, можно сказать. Из далеко не самых популярных и удачливых примеров «американской мечты». Жизнерадостный самоубийца и живучий саморазрушитель.

Дин Рид атаковал в спину молодежь, гибнувшую с оружием в руках во Вьетнаме — не самая подходящая форма протеста для порядочного джентльмена. Лу Рид живописал, как лишают материнства (своих детей у него не было) наркоманку — с таким материалом тоже на Евровидение не посылают. Плачь конфискуемых властями детей изображали дети продюсера. Чтобы заставить ребенка заплакать достаточно было сказать: «Джошуа! Спать!».

Слезы, скрежет гитарных струн, и сон — глубокий сон, в котором мы когда-нибудь подключимся к Лу и встретимся с Дином.

По чьим вещам будут изучать нашу эпоху бодрствующие потомки на пути к Большому Сну? Что даст им наиболее исчерпывающее представление о нашем времени? Неужели помпезные пустышки? Кому-то — да. Но люди искушенные и требовательные будут смаковать «простые» тексты Анатолия Гладилина и Леонида Бородина, на которых давно махнули рукой глотатели гнозиса и эстеты.

В самых страшных образцах американской готики нет ничего, что могло бы убедить советского читателя в том, какая это жуть. Бедняки, бедствуя, катаются на собственных машинах, а негры в этих книгах и фильмах похотливы и разодеты как дети членов Политбюро на закрытой вечеринке. В музыке Лу Рида тоже нет ничего чудовищного, она чудовищно банальна, как «грязная белая водолазка» у Трифонова.

Подобно героям Трифонова он был женат три раза, и тут тоже все как у московской богемы: первую звали Бетти Кронштадт, вторая была художницей, а третья, Лори Андерсон — композитор, вроде нашей Губайдулиной. Свадебных фотографий мало — всего одна, и, как у Рощина в кителе, черно-белая: галстук, пиджачок. Индпошив? – Вряд ли. Может быть и вовсе прокатный.

Георгий Осипов   «Человек с чужой печенью»   2015 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Lewis Allan Reed (March 2, 1942 — October 27, 2013)

John Cale - Lazy Day (2020)

Гимн Анахорету

 

А потом был концерт, сумасшедший аншлаг

А потом бенефис и горящий Рейхстаг

Кокаин по полям и одни угольки...

Эти дни навсегда от меня далеки

Михаил Елизаров

Для амбициозных нью-йоркских маргиналов The Velvet Underground Джон Кейл был примерно тем же, чем Курёхин для Аквариума начала 80-х. Мастеровитый профи, не связанный стилевыми рамками, этакий барон Унгерн, за уши вытаскивающий прекрасных дилетантов из уютного мирка блюзово-рок-н-ролльного трёхаккордия в дикую степь экспериментов и прорывов на ту сторону.

Показательный пример бодания двух лидеров VU - «Hey Mr. Rain» с концертника возрождённых вельветов «Live MCMXCIII». Короткий студийный номер, изначально не вошедший ни в один из классических альбомов, Лу с Джоном превратили в гениальную дуэль, где никто не мог уступить. Несколько иронично-едких взглядов Лу Рида поверх очков - сдавайся, скрипач, тебе не одолеть электрогитару! - неизменно наталкивались на ледяную валлийскую невозмутимость. Как итог - пятнадцатиминутная коррида, лохмотья порванных струн и один из лучших концертных джемов в истории.

Последние сорок лет Кейл проводит в режиме анахорета - время от времени выпускает сольные альбомы и записывает саундтреки. Среди его киношных работ имеется музыка к «Американскому Психопату» и сотрудничество с такими мастерами как Филипп Гаррель, Оливье Ассайас и Йорген Лет. Статус эксцентричного маэстро, неожиданные камео на альбомах молодой шпаны, каверы чужих хитов и собственная, вываливающаяся из любых людских представлений музыка - такой джентльменский набор (без боязни уронить репутацию) могут себе позволить немногие.

В этой Шамбале великих медленных королей помимо валлийского скрипача пылающих сознаний уверенно обосновались неуловимый крунер Скотт Уокер, образцовый денди Дэвид Боуи и нью-йоркский бесогон Лу Рид. После того, как эти сияющие Махатмы по очереди покинули здание, поговорить одинокому гражданину Кейлу, скорее всего, не с кем.

Тем приятнее неожиданная новость - в октябре 2020 года без излишних фанфар вышел сингл с совершенно новой песней Джона Кейла. Сам музыкант говорит по этому поводу следующее:

«У меня был практически готов новый альбом, но наступил чёртов две тысячи двадцатый и всё полетело в тартарары. Непросто жить, ощущая как земля уходит из под ног. Мне, как автору, важно не терять остроту высказывания. С другой стороны, альбом не может состоять из одних песен на злобу дня. Песня должна нести в себе больше, чем твит из 140 символов. Я решил повременить с альбомом, но имелся трек, который я совсем недавно закончил. Пока выбитые из колеи человеки пытаются как можно скорее вернутся в свой привычный жизненный ритм, я говорю о том, как это важно - взять паузу, вдохнуть полной грудью и насладиться хотя бы минутой покоя».

В сети уже сравнили звучание новой песни Кейла с «Blackstar» Дэвида Боуи. Мнение спорное, но вполне имеющее право на существование. В связи с этим вспоминается давняя история. В конце девяностых АК Троицкий поставил у себя в радиопрограмме какой-то особо навороченный ремикс «Telling Lies» и высказался в том духе, что песня вряд ли станет хитом, но лишний раз показывает, что ветеран Боуи в одиночку способен состроить козью рожу всему протухшему рок-мейнстриму.

Лучшей рецензии на «Lazy Day» Джона Кейла придумать невозможно.

Доктор Уильям С. Верховцев

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *