Brian Eno - "Идеи приходят с улицы" (Интервью).


Автор - Джон Дилиберто. Опубликовано в журнале "Ровесник" №6 в 1989 году.

Текст слегка отредактирован, это касается фамилий музыкантов и названий некоторых групп и лейблов.

— Мистер Ино, вы буквально за руку вводили в музыкальный мир новых артистов, вы работали и с признанными мастерами, однако поговаривают, вы чуть ли не отошли от музыки?

— Дело в другом: я уже не так, как прежде, заинтересован в записи пластинок. В роке сложилась любопытная ситуация: на мой взгляд, сейчас вообще почти ничего нет, что могло бы существовать в виде записи — все мало-мальски интересное уже записано-перезаписано. Каких-то открытий именно в музыке я не вижу.

Но появляются любопытные вещи в сценическом, театрализованном роке — как раз это сейчас делают русские. Слушать их музыку в записи вряд ли стоит, а вот смотреть на них интересно — их группы, чтобы компенсировать отсутствие музыкального материала, разыгрывают целые спектакли. Конечно, это довольно рискованное для меня предприятие, поскольку любители музыки предпочитают все же ее слушать, на концерте или в записи. Но я уже могу позволить себе маленький риск.

Ну, тут он скромничает — Брайан Ино рисковал всегда. Впрочем, сам он называет это «экспериментами». В шестидесятых он играл и записывался с авангардным композитором Корнелиусом Кардью. В начале семидесятых прославилась его группа Roxy Music, создававшая фантастические музыкальные миры — эдакие танцы после конца света.

В середине семидесятых, манипулируя со звуком и авангардной техникой, он открывал перед роком новые горизонты, и кульминацией тех его поисков стал альбом «Another Green World» — альбом был одним из немногих, оказавших самое сильное влияние на развитие рок-музыки за последние 15 лет.

В дуэте со знаменитым гитаристом Робертом Фриппом, отцом-основателем King Crimson, он экспериментировал с техникой звукозаписи, в результате чего родилась так называемая «музыка новой эры».

А далее он начал продвигать новых композиторов — в своей студии Obscure Records он записывал первые пластинки Джона Адамса, Гэвина Брайерса и Майкла Наймана, и все эти имена стали сейчас признанными в мире современной серьезной музыки.

Затем он обратил свой слух к «новой волне» и был продюсером первых пластинок групп Devo и Ultravox, между делом поработал вместе с Дэвидом Боуи над записями трех его пластинок, а также участвовал в проектах знаменитого Дэвида Бирна и его группы Talking Heads.

Собственные пластинки Ино всегда привлекают поклонников авангардного рока, но, конечно, аудитория его не так уж велика. Скорее Ино знаменит как некий «бродильный элемент», поставщик идей, которые двигают вперед музыку, хотя его собственная дискография тоже довольно внушительна.

Мы говорим с Брайаном в офисе фирмы Warner Brothers, в Калифорнии. Warner Brothers занимается распространением пластинок, которые Ино записывает в своей новой студии Opal Records.

— В своей жизни я не записал ни одной по-настоящему успешной пластинки. Да и вообще меня это как-то мало интересует — я не чувствую себя полностью поглощенным музыкальным миром. Я гораздо больше знаю о современной живописи, или архитектуре, или философии и скорее размышляю о теории эволюции, чем о том, что модно в роке. Обо всем этом я могу рассказать вам куда больше, чем о хит-параде.

— И все же давайте поговорим о музыке. Почему, как вы считаете, довольно известные, занимающие высокое положение в этих самых хит-парадах музыканты обращаются за помощью именно к вам? Например, U2, которые и до встречи с вами уже познали успех?

— Просто они ищут кого-то, кто помог бы им разомкнуть собственные пределы. Они чувствуют: да, есть что-то еще в нашей музыке, но мы сами не можем выйти за пределы себя, высвободить, сделать явным то, что пока скрыто. Художникам часто мешают их прежние находки, они становятся на пути их творчества. И тогда художник накапливает, накапливает уже найденное и превращается в памятник самому себе. А копнешь — ничего, кроме каких-то нескольких прежних находок, за этим нет.

Так и можете передать вашим читателям: чтобы добиться успеха, достаточно одной-единственной свежей идеи, и потом ее можно эксплуатировать до конца жизни. Но порой внутри такого монумента просыпается что-то — то ли совесть, то ли жажда настоящего творчества,— и это что-то говорит: «Теперь моя очередь!», но слабому голосу трудно пробиться сквозь монумент. И тогда должен прийти кто-то со стороны, прислушаться и сказать: «А в этом что-то есть, это действительно интересно», и высвободить новое, пробуравить толстые стены. Вот в этом и заключается моя работа, работа продюсера: найти живые семена, вскормить их и высадить в благодатную почву.


— Но, насколько мне известно, вы никогда не работаете с теми, чьим творчеством вы не увлечены по-настоящему.

— Если где-то появляется мое имя, я должен отвечать за ту пластинку, на которой оно появилось. Следовательно, я должен соблюдать определенный стандарт, держать марку. Я, конечно, мог бы работать как продюсер с кем угодно — там подчистить звук, там сделать аранжировку, глядишь, и верхнее место в хит-параде обеспечено. Но я этого не хочу. Мне это неинтересно. Руки должны быть чисты.

— Боюсь, что некоторые из работавших с вами музыкантов могут подумать, что к их пластинкам привлекает внимание репутация Брайана Ино, а не их собственное творчество.

— Ну, это их проблемы. Но вообще-то бывает и так, что я нарочно воздерживаюсь от участия в чьих-то работах. Я говорю: нет, друзья, это уже не сотрудничество, это коллаборационизм. Не всегда такие заявления помогают.

— А что вы можете сказать о текстах песен?

— Знаете, когда говорят о тексте песни отдельно, меня это просто бесит. Песня — это целостное произведение. Никто ведь не рассуждает о содержании партии фортепиано или партии гитары с тем же апломбом, что и о содержании стихов! Для меня имеет смысл единство музыки и ритмики стиха. Правда, я все же терпеть не могу все эти глупости, что слышишь в каждой второй песне, типа «Детка, я хочу держать тебя в объятьях». Вот этого я уж изо всех сил стараюсь избегать.

Но есть одна опасность — она содержится даже в вещах таких мастеров, как Боно из U2: часто в песнях слишком явственно слышны настроения того дня, недели или месяца, в которые песня создавалась. Поэтому песни могут быть путеводителем по времени, но, как бы хороши они ни были, именно из-за такой точной привязки они не выживают.

— В одном вашем интервью я прочитал, что вы очень любите негритянскую духовную музыку — госпелз, но я никогда не слышал отголосков этой любви в вашей музыке.

— Госпелз — это эмоциональная музыка, я же, по своему характеру, стараюсь сдерживать эмоции. Но вот что потрясающе: эмоциональность госпелз не имеет ничего общего с твоими личными эмоциями, госпелз могут быть при этом очень земными, но в них нет ни капли пошлости, банальности, о каких бы земных и обычных вещах ни говорилось. Негритянские церкви — такие же центры общины, центры обмена информацией, какими когда-то были церкви в старых европейских городах. И в то же время в негритянских церквях особая, земная атмосфера. Под лестницей — игровая площадка для детей, потому что служба может длиться и шесть часов, или вдруг священник прерывает проповедь и говорит: «Братья, чья-то машина припаркована неправильно, надо отогнать» — или что-то в этом роде. Все это звучит очень нерелигиозно, и все же люди чувствуют потрясающую общность, и именно на духовном уровне.

— Следовательно, вам не хватает этого чувства общности?

— Я думаю, этого всем нам не хватает, не только мне. Вот этим мне и нравятся негритянские церкви: там индивидуальное уходит на второй план, и главенствует общее, объединяющее людей. Наша социальная система сделала людей чересчур индивидуалистичными, каждый ориентируется лишь на собственное «я», и люди объединяются лишь в моменты сильных общих катастроф — во время землетрясений или войны. Для того чтобы чувствовать себя сопричастным в спокойные времена, нужен особый талант, а в музыке госпелз такой талант есть.

— А как насчет рок-концертов?

— Вот за это я рок-концерты и люблю: в них тоже есть это объединяющее людей чувство. Я был на концерте U2 в Риме — это было нечто фантастическое. 60 тысяч человек ощущали себя единым целым, они были взволнованы своим единством не менее, чем самой Музыкой. Часто Боно умолкал, и тогда все 60 тысяч человек — заметьте, итальянцев, для которых английский язык чужой,— подхватывали его песню, и каждый чувствовал, что он — часть общего.

Кстати, мне кажется, что именно поэтому сегодняшний джаз уже не собирает таких аудиторий, как джаз прежний,— сегодня слишком многое в джазе отрепетировано, отработано на сознательном, а не эмоциональном уровне. Люди нуждаются в эмоциональном общении, поэтому мне и нравятся концерты поп-музыки. Можно подумать, что во мне говорит эдакий снобизм эстета-технократа, возжелавшего «слиться с массами». Но все-таки полагаю, что мне нравится все это по-честному, и я действительно люблю публику, которая собирается на поп-концертах. В ней гораздо больше честности, гораздо больше вкуса, чем во всех журналистах, критиках, продюсерах и составителях программ.

Обычные люди, публика, почти всегда куда более прогрессивны в своих вкусах, чем профессионалы. Это вообще интересный феномен во всех видах популярного искусства: здесь профессионалы стараются уловить вкус публики, а не вести публику за собой, как в высоком искусстве. И в рок-музыке идеи приходят с улицы, а не от одаренных профессионалов, но есть у такого уличного искусства одна опасность: тот, кто вышел с улицы, может превратиться в профессионала, от улицы оторванного. И в популярном искусстве очень важно удержаться на этой грани. Сам-то я не такой уж поборник поп-искусства, не считаю его мир таким уж расчудесным, но кое-что хорошее в нем есть. Это отсутствие снобизма и страха перед материалом.

BRIAN ENO & JOHN CALE.   PHOTO BY DENNIS KEELEY

— Вы говорили, что в современной музыке мало что стоит записывать на пластинки, однако именно вы оказали большое влияние на звукозапись как на форму искусства. Нет ли в этом противоречия? Ведь и ваша собственная музыка существует в форме пластинки.

— Я все время об этом думаю — о том, что я заключен, запечатан в проклятый виниловый диск. Когда-то пластинка была предметом культа, она волновала людей, в ней был заключен некий абсолютный смысл. Сейчас это волнение ушло. Слишком много пластинок. Слишком много музыки. Я недавно был в Германии, это ужасно: крутишь ручку приемника, и сорок или пятьдесят станций непрерывно передают музыку, одну и ту же музыку, упакованную в одни и те же пластинки, с одними и теми же техническими характеристиками.

Современная звукозапись — это что-то вроде голливудского фильма, где все доведено до совершенства: освещение, цвет, баланс звука, декорации, а жизни нет, сам фильм — чушь. В последнее время я люблю слушать демонстрационные записи, которые присылают мне начинающие группы. Сама музыка совершенно неинтересная, но запись настолько непрофессиональна, настолько чудовищна, что я оторваться не могу. Это и есть жизнь.

— Поэтому вы и включаете искусственные шумы, эхо, помехи в свои пластинки?

— Да. Потому что, как бы я ни был увлечен возможностями, что предлагает техника, музыка должна быть живой.

Перевод - В. Славин.

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
2
Y
L
7
U
N
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.