Галактически

Бойлер Бройлер Роллермен, Чарли Чаплин чахнет сохло, сопла дюзов фырь-фырь-фырь, у-ха, а-ха, слон е пять, в черно-белом окруженьи, Врангель в джунглях, кот в окне, карлик пони трактор конь.

А когда енот словит мышь, то несет ее к реке, садится на задние лапы, обвивая пушистым хвостом мокрый и холодный нос, прячет глаза от внимательной желтоглазой круглоголовой совы за стеклами очков с роговой оправой именно с роговой а не в роговой и даже не копытной, берет он мышь лапками когтистыми уютными схожими с кротовьими но побольше, окунает тело мыши в воду, а потом ест.

Берт Рейнольдс и усы. Однажды Берт Рейнольдс решил выяснить раз и навсегла некий злободневный вопрос, дернул усы и умер. С тех самых пор и пошло-поехало. Едет, идет, иногда бежит, но никогда никогда и никому. А отчего ? Потому что.

Космос стелет ровный свет сквозь прореху чердака, лось бродячий ходит резко по чащобам и лесам, мир не видел, не видел, не видел глупее, чем я, мудака. И как вам ? Что ? Что что ? Рифма. А, рифма ... Знаете, я иногда захожу в общественные туалеты, расположенные в уездных городах России, так скажу я вам, сударыня, что лучше бы Борису Беккеру носить парик.

Паровоз пыхнул паровой струйкой, растворившей ужас машиниста перед масштабом родины, он тонко взвизгнул, перекрестив двумя пальцами - по старому обычаю - шлагбаум, и сиганул в окошко, скатившись под откос, машинист встал и отряхнул тужурку, засмеялся ласково и бросился под двинувшиеся по металлическим рельсам колеса.

Наутро штабс-ротмистр Докучаев, принимая шинель у швейцара присутствия, сказал, ни к кому не обращаясь: "А колесами-то прямо по шее сердешному. Вдрызг". Он вышел в дверь, на ходу прикуривая папиросу и придерживая шашку, но швейцар, морщинистый старичок и мошенник, не забыл провидческих слов офицера и через два года самолично расстрелял Докучаева у стены вокзала, заклеенной по военному плакатами, газетными вырезками и прокламациями партии кадетов.

Старичок идеей существовал, паек делил с одноногим кенарем, смешливо клевавшим всякое говно в своей клетке, отказываясь свистеть и ходившим по посыпанному песочком полу басом, так что квартировавший внизу в полуподвале беглый монах Зинькович подымал полные коровности глаза к потолку и вздыхал сквозь поросшие волосом ноздри.

Эскадрон летел в овраг, враг не спал, не ел, не пил, по оврагам тек ручей, а в ручье не было рыбы. Ни одной.

Через сто лет придумают слово гэг, вот тогда-то все и закончится, не станет смеху, будет ржач, а я голодом уморюсь за сотню годиков до выдумки гадской. Одно утешает: Ленин тоже умрет.

Красно черный сине золотой серебристо белый свет в глазах а по векам мухи шевелятся ползают перебирают лапками и вывеска "Стой, товарищ. Проверь кобуру и залезай в конуру". Осины темные и сырые, стоят и думают о курсах курсисток, под деревьями ходит кто-то, невидимый, страшный, будто налим, вылезший на гранит базальта и ставший разумным существом. Присмотришься да и убежишь на хуй. Боязно так-то.

Под Архангельск они прибыли поздней зимой на барже, угостили моржа винцом и уселись сыграть дублетом. Кто ж знал, что картечь обе башки напрочь сорвать может. Никто. Потому и играют они до сих пор, баба золотая еще какая-то имеется у народов, мамонт подземный, но град Архангельск еще тыщу лет простоит и ни хуя с им не случится.

Я матом-то не пишу, брезгую, но за ради случая таковского подпущу пылу и жару, пыльцой орошая цветочной тычинку вставших томатов, в рост умахнувших ботвой листвяной, матица и утица, слепок со слепого и колченогого сторожа, уснувшего в карауле, а его, суку, предупреждали, что ходит лев рыкающий, именуется Лещенкой, слово на губу он развесит, как прачка белье на мосту через Волхов, вальяжно ведется козлиный упырь, непрост и хитер, с ним в нарды играть не садись.

Лучше сразу зарезать такого, ножом в пузо, продираясь пластиной бронежилета, провернуть пару раз и ногу на горло. И нету песни свободной. Но плясать он будет и после смерти, как нога паука. Ножка, ножка, попляши, дам тебе хлеба и пиздуй-ка на небо, там тебя ждут стюардессы, пилоты, роты, полки, мудаки, космонавты. Гады, все небо заполнили, помрешь - не продерешься. Встанут в ряд-шеренгу, глаза мертвые, носы ледяные, как у енотов, тыркнешься да и вернешься жить дальше. Среди людей.

Хлебом солью мазал стены, вены ели кровь свою же, нос холодный и рука, стало что-то холодать. То зима гремит ведерком, набирает лед в запас, заморозит, застудит, но в дупле живет опоссум. Он седой, читает книжку, карандашиком шурша, чу, гудок, пора идти. Он выходит полустанком, хвост метет следы - хитёр !, дернет, звякнет, стоном лес, скорый поезд пробежит, а опоссум в дуб ползет, там евонное гнездо. Дупло, то есть.

Ад Ивлукич

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
j
N
d
3
a
Z
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.