Генри Истмен и Другой

Автор - Алексей Тютькин / Alex Kin

Все фото - Ман Рэй

Спелые тыквы лежат на поле, как фишки для игры го на гладкой доске. Машина стоит под деревом – листья клёна уже начали терять хлорофилл, и скоро дерево пожелтеет и совсем облетит. Он никогда не курил за рулём, так, между прочим, – всегда останавливал свой «форд» у обочины, выходил из него, опирался на крыло или садился на пригорке, если было тепло. Доставал «Зиппо», подаренную женой на пятилетие женитьбы, открывал крышку и, перед тем как зажечь сигарету, непроизвольно вспоминал рассказ Роальда Даля «Человек с юга». И улыбался.

В этих остановках его желанием было чуть придержать время – всмотреться в глубину леса, пошевелить носком ноги спутанную траву, вдохнуть сырость и табачный дым, полюбоваться на тыквы. Он представил, как они взрываются от выстрелов винчестера – оранжевая мякоть и раздробленные семечки разлетаются по сторонам, земля увлажняется от сладковатого сока.

Никакого Хеллоуина не будет. Нужно удержать начало осени хотя бы и кончиками пальцев.

Он выкурил сигарету, потушил её о каблук и положил в дверную пепельницу. На переднем пассажирском сидении лежит книга новелл Чехова. Застревая на железнодорожных переездах и пробках в тоннеле, он всегда читал, и переднее сиденье никогда не пустовало. Фолкнер и Толстой, Вулф и Торо – приезжая к отцу в воскресенье, он никогда не уезжал с пустыми руками.

Сев в машину, он много раз повторенным жестом достал книгу и раскрыл её. Закладкой для книги служил высохший стебель одуванчика – сморщенный и твёрдый. Иногда зачитавшись, он прикусывал его и, размокая, одуванчик отдавал свою пронзительную молочайную горечь. Через десять минут закладка был водружена на место.

«Прощайте, тыквы! Через два месяца вы будете благоухать в начинке для пирога или станете маяком-черепом со свечой внутри, выдолбленные каким-нибудь мальчишкой и водружённые им на столб или ветвь дерева».

Время снова ускорилось, сдвоенное движением быстрого авто. Дома его ждала жена Бэт, четырёхлетняя дочь Элли и тушеный кролик с зелёным горошком. После ужина он на полчаса зашёл к отцу, который жил недалеко. Они сидели на заднем дворе, пили «Старую индейку» и разговаривали о Чехове, рассказы которого были полны тягучей грусти и неотпускающего одиночества – медленные и детальные истории о людях, которых стёрла смерть, хотя они и существовали-то только на бумаге.

Отец курил свою прямую английскую трубку, и они оба вдыхали холодный вечерний воздух с ароматом лёгкого табака. Затем он вернулся домой и уложил Элли спать.

Генри Истмен, как и его отец, был юристом по деликатным делам. Семейным или личным юристом, юристом нескольких маленьких компаний – «стряпчим», как сказал бы тот же Чехов. Всё в рамках закона – договоры купли-продажи, брачные контракты, составление завещаний. И немного на окраинах закона – консультации насчёт почти законного раздела имущества, получения налоговых льгот, нежных действий одной компании по уменьшению конкурентной способности другой.

Его работа позволяет жить не только безбедно, но и выделять достаточно времени на занятия искусством. Культура, философия, чтение – всё это требует времени, которое освобождено от мыслей, где раздобыть денег на хлеб и оплату закладной. Кроме чтения, Генри всерьёз увлекается кинематографом.

В 1966 году на фестивале в Теллурайде показывают ретроспективу Майи Дерен, посвящённую её памяти. Генри Истмен находит своё кино – загадочное, красивое и полное символов, которые невозможно разгадать. Больше всего он восхищается фильмом «Полуденные сети», в котором кружение цветка, ключа и ножа исчезает в зеркале, а пугающая японская музыка резонирует в затылке.

В том же году Генри покупает шестнадцатимиллиметровый «Болекс» и уже в 1967 снимает первый короткометражный фильм «Ветви». Фильм был длиной в минуту – ровно столько, сколько времени позволяла снимать камера без перезарядки. Отснимая кусочек плёнки длиной в десять секунд, Генри останавливал механизм камеры и переходил к следующему объекту съёмки.

Так фильм складывался из съёмки шести объектов – кровеносной системы человека из книжки по анатомии; прожилок огромного листа лопуха, стоящего в стеклянной вазе (он рискнул снять ветви против солнца, в контражуре – и получилось неплохо); разветвления ручья, впадающего в озеро; среза мозговой ткани, подкрашенной анилином (макросъёмка потребовала трёх часов подготовки); вспышки молнии над холмом за домом (результат этой рискованной съёмки так и не удовлетворил Генри); репродукции картины Джексона Поллока «Семь полных морских саженей».

Брекхедж назвал это концептуальное произведение «упражнением в фрактальной геометрии» и посоветовал посвятить его Мандельброту; Мекасу фильм показался слишком «умственным». Но этот первый опыт кино показал Генри, что он может рифмовать, снимать кино, как будто бы мыслить, связывать вещи, которые так и норовят убежать друг от друга. Генри Истмену – тридцать лет, и он окончательно подсаживается на наркотик под названием «кино».

В этом же году Генри придумывает нечто новое. В апреле он отгораживает в подвале небольшое пространство – семь на двадцать футов – закладывает окно кирпичом, штукатурит стены, оббивает их чёрным бархатом. Пол покрывается толстым ковром без ворса, на котором вычерчивается квадратная сетка, которая продолжается и на стенах – тонкие обойные гвоздики, чьи матовые булавочные головки чувствуются лишь ощупью, усеивают бархат.

Перед этой сценой, по которой босой Генри скачет кузнечиком и извивается ужом, намертво привинчиваются три штатива, а чуть позади них – проекционный столик. Углы комнаты венчают два мощных «юпитера», поросль «дигов» располагается сверху на границе сцены. В этой жесткости координатной сетки, Генри снимает постановочные сцены, а затем проецирует их на поверхность чёрного бархата и снова переснимает.

Получается сюрреалистическое кино, в котором несколько персонажей, которых представляет Генри Истмен, то входят, то выходят из пространства кадра, то делают различные действия. Сняв около двадцати минутных катушек, Генри отбирает пять и монтирует их встык безо всякого монтажного стола, смотря на свет и обрезая начальные засвеченные куски портняжными ножницами.

Форму фильма «Двойник Стрельца» (1968) оценивают все – сложные наложения проекции и живого человека методологически совершенно новы. Генри-проекция стреляет из лука, и стрела попадает в открытую ладонь Генри, затем настоящая стрела пронзает яблоко, висящее на чёрной нитке. Два Генри – проекционный и живой – смотрят друг другу в глаза, затем Генри-проекция испаряется, а настоящий Генри долго сидит на стуле в центре сцены.

Также как и горячо восхищаются формой, жарко критикуется содержание фильма – в ход идёт интерпретационный инструментарий. Никто ничего не понял из этого прозрачного фильма.

В 1972 году Генри снимает десятиминутку «Знаки» – фильм о появлении странных знаков на кукурузных полях Вирджинии. Фильм представлял собой перечень статических кадров этих знаков – приходилось влезать на деревья, крепко прижимать камеру к ветви потолще, чтобы снять более-менее устойчивый кадр.

Прекрасное осеннее освещение позволило проработать все кадры с высокой чёткостью, отчего их изображение и медленный ритм их смены приводил зрителей в состояние проникновения в чудо. Последний кадр, склеенный из двух катушек, на общем плане запечатлел здоровяка, который ловко орудуя дюймовой доской, приминал зелёные стебли кукурузы к земле, формируя странные фигуры на поле.

В 1984 году Генри покупает вэхаэсную видеокамеру и снимает двухчасовой безмонтажный фильм «Степь». Камера прикреплена к окну автомобиля, который со скоростью 10 миль в час ездит по загородным дорогам. Движение плёнки не останавливается ни на секунду – иногда автомобиль притормаживает, чтобы более медленно проехать мимо облетающего яблоневого сада, стариков, которые снимают полиэтилен с маленькой теплицы, маленьких солончаков, проступающих посреди степи.

Автомобиль останавливается два раза. В первый раз камера долго снимает одинокое дерево, которое невесть откуда выросло в степи – дерево-вестовой, знак пространства, за который хочется уцепиться глазу, единственная вертикаль в мире горизонта. Полная тишина – здесь, на этой дороге автомобилей практически не бывает – и только слабый шорох жёлтой листвы, валящейся от ветра набок, отрывающейся от ветвей и улетающей прочь.

Осень рассылает билеты на своё представление. Пахнет дымом и сухой травой, но этого видеокамера запечатлеть не может.

Второй раз авто останавливается, когда Элли просыпается на заднем сидении и отщёлкивает пояс безопасности. Камера снимает сидящего на пригорке человека в профиль, задумчивая девушка бродит по степи, взлетают испуганные кулики, дым от сигареты поднимается вверх. Солнце заходит за рамками кадра, простреливая изображение многослойным рефлексом.

Люди уходят из кадра, когда плёнка заканчивается. Титры фильма досняты позже – Элли и Генри попеременно держат листы чёрного картона с белыми надписями, а затем внезапно начинается движение.

Последний фильм Генри Истмена, продемонстрированный на фестивале в Санденсе в 2007 году, был смонтирован Элли уже после смерти её отца от инфаркта зимой 2006 года. Фильм «Время» состоит из одного статического трёхминутного кадра – пожилой человек сидит на скамейке, руки на коленях, позади скамейки тёмный фон.

В первую минуту ничего не меняется, а затем на лицо ложится совмещённая проекция изображения лица того же человека, снятая на видео двадцать лет назад, а ровно через минуту – изображение того же человека, снятое на 16 миллиметровую камеру.

Мешанина времени. Лицо, искажённое временем, неузнаваемое, неузнанное даже самим собой. Затемнение. Конец.

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
s
9
w
T
C
3
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.