Максим Терловский — Простата (Эрнест Хемингуэй)

Дождь шёл до тех пор, пока не пошёл снег. Он падал большими белыми кусками. Третий месяц мы ждали солдата связи.

- Выпей, - сказал Алонсо и налил мне вина.

Я вышел на порог... Солдат лежал навзничь, и его остекленевшие глаза смотрели на последнюю уцелевшую стену нашего дома.

- Уже май, - сказал я, вернувшись внутрь.

- Странно, - сказал Алонсо. - Я думал, ещё декабрь.

- Дьявол, - сказал я, мочась в угол. - Пора идти.

Вино было тёплое и кислое, после снега сразу наступила жара, и мулы дохли от пыли, забивавшейся им в ноздри. У шофёра, который подвёз нас, вместо уха торчал осколок снаряда.

- Врачи сказали, что я сдохну, если его вынуть, - сказал он, приканчивая флягу лиссабонского портвейна.

- Дьявол, - сказал я, мочась в угол. - Эти врачи ничего не понимают.

- Они вынули у меня из ноги двенадцать осколков, - сказал он. - Потом им надоело и они отрезали всю ногу.

- Может выпьем? - спросил я, откупоривая коньяк.

- Стаканчик - другой, не больше. Мне ещё целый день возить раненых.

Немецкий аэроплан разнёс его машину в щепки.

- Дьявол, - сказал я, мочась в штаны.

Алонсо счистил комья земли с круга белого сыра.

Ночью похолодало так, что мулы покрывались тонкой коркой льда.

- Прекрасно, - сказал полковник. Он был лыс, как перевёрнутая фляга, а когда говорил, хищно целился ушами в собеседника. - Мы дадим вам серебряный крест за храбрость.

- Дьявол, - сказал я, мочась в угол его кабинета.

- Может, выпьете стаканчик кьянти?

- Какого чёрта, полковник, у меня и так недержание.

Я вышел на улицу, дождь лил не переставая. Куда пойти, подумал я, к шлюхам или в бордель?

- Проклятый город, - сказал Алонсо. - Куда подевались шлюхи?

- Проклятая война, - сказал я.

- Пойдём налево?

- Пойдём лучше прямо.

- Я всё-таки пойду налево.

- Как знаешь, - сказал я.

- Прощайте, господин лейтенант.

Я пожал его грубую ладонь. Он уходил, поскальзываясь на каждой луже, потом упал посреди улицы. Всё-таки мы с ним полгода мёрзли в землянке на Южном фронте. Жаль, он был хороший товарищ.

Дождь пошёл ещё сильнее. Мне дадут крест. Большой и серебряный. Дьявол. Захотелось в клозет. Мне дадут крест, потому что я месяц не спал на белых простынях и не мочился в писсуар как нормальный человек. Проклятая война. У меня ещё оставалось полфляги сливовой наливки. Когда фляга опустела, я понял, что чертовски хочу поесть и промочить горло. Я просто умирал от жажды.

На улице валялись дохлые мулы. Голова портье напоминала голову нашего пастора, после того как он выпал из аэроплана. Мы не любили его. Он слишком часто краснел.

- Добрый вечер, синьор, - сказал портье. - Желаете что-нибудь выпить?

Я заказал виски и сел в углу.

- Проклятая война, - сказал официант.

- Да, к тому же третий день дождь, я замочил ноги.

Она была пьяна, но она не была шлюхой. У неё были чистые детские глаза и улыбка. Я подошёл к ней и взял двумя пальцами за подбородок. Она посмотрела на меня чистым взглядом.

- У тебя триппер или гонорея? - спросил я.

- Гонорея, - ответила она.

- Это не страшно, - сказал я. - Я сам три раза болел.

- Милый, - сказала она.

- Да, - сказал я. - Я тебя очень люблю.

- Мы будем вместе.

- Мы будем всегда вместе. Я заберу тебя отсюда, и мы пойдём далеко-далеко... далеко-далеко... для начала ко мне в номер.

- Да, - сказала она.

Я обнял её за талию. Она наклонилась ко мне. У неё были длинные шелковистые волосы. И чистые детские глаза. Один локон попал в мой стакан, но я не сказал ей. Мы поднялись наверх, официант принёс обед и остался в номере. Он боялся, что я, как обычно, уйду не заплатив. Я дал ему десять лир, чтобы он отвернулся...

Потом мы проснулись. Дождь не прекращался, официант дремал в углу.

- Милый, - сказала она.

- Да, - сказал я.

- Я тебя люблю. Я тебя сильно-сильно люблю.

- Да, - сказал я.

- Ты, наверное, думаешь, что я очень глупая? - сказала она.

- Да, очень, - сказал я.

- Но ведь это ничего? - спросила она.

Я потянулся к ней и крепко поцеловал её в губы...

Потом мы проснулись.

- Милый, - сказала она.

- Да, - сказал я.

- Война ведь кончится?

- Да, - сказал я.

- И мы поедем на Сицилию? - спросила она.

- Нет, - сказал я. - Мы поедем в Россию.

- Почему в Россию? - спросила она.

- Мне так хочется, - сказал я.

- Хорошо, милый, - сказала она. - Если тебе хочется, мы поедем в Россию.

Я потянулся к ней и погладил её по щеке...

Потом мы проснулись.

- Как тебя зовут? - спросил я.

- Аннет, - сказала она. - А что?

- Ничего, - сказал я.

Новый полковник был издёрган и худ. Официант был прав - я ушёл не заплатив.

- Рад вас видеть, - сказал полковник.

- Полковник, - сказал я. - Я хочу спросить у вас одну вещь. Она для меня очень важна.

- Спрашивайте, - согласился полковник.

- Это первая мировая война или вторая?

Полковник молча встал из-за стола и подошёл ко мне.

- Если бы вы знали, как часто я об этом думаю! По-моему, это всё-таки гражданская война в Испании.

Я вышел на на улицу. Дождь перестал. Пошёл крупный белый снег.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Этот остроумный литературный трибьют Хемингуэю был напечатан в рубрике «Сатира & Юмор» газеты Московский Комсомолец. Точная дата публикации неизвестна, однако можно предположить, что это самое начало девяностых годов.

По сравнению с нынешними королями юмора текст М. Терловского - элегантный слон в окружении своры распоясавшихся мосек. Всем поклонникам позитивно-гламурного степного акына с канала ТНТ и его нетленки «Хули ты ноешь» посвящается.

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
3
E
n
Q
G
A
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.