Professeur Choron, 1965 (Hara Kiri № 56) Photo by Michel Lépinay

Василий Васильевич Каменский: Вдруг Бурлюк зычно закричал:

 – Идея! Идея! Стойте, идея! Мы должны выступить как новые, первые русские поэты-футуристы! Три кита, и ни одного символического окуня!

– Да, да! Но нам не дадут помещения, и полиция не разрешит. Никто не знает, что мы – гении.

– Чорт с ним! Пускай не дают помещения. Не надо. Мы пойдем на улицы Москвы, в гущу народа, и станем втроём читать стихи. Наше дело – не лазить по канцеляриям редакций протухших журналов, которые всё равно никто не читает. Время требует своих трибунов-поэтов, и мы ими будем, будем! Нас признает улица, площадь, народ, девушки, юноши, ученики, дворовые дети. Все – кто на улице.

 – А не примут ли нас за пьяную компанию или случайно разгулявшихся молодчиков?

– Нет, не примут: мы наденем специальные пёстрые одежды, разрисуем лица, а в петлицы, вместо роз, вденем крестьянские деревянные ложки. Пусть наши глотки будут противны обывателям. Больше издевательства над мещанской, буржуазной сволочью. Нашим наслаждением должно быть отныне – эпатирование буржуазии. Мы, революционеры искусства, обязаны втесаться в жизнь улицы и сборищ. Мы обязаны выступить с проповедью нового искусства по всем крупным городам России.

Однако я тут же понял, что вся эта программа была уже заранее продумана Бурлюком и Маяковским и, очевидно, они не знали только, как её осуществить, особенно в отношении выступлений по провинциальным городам.

Володя, заранее уверенный, что не получит отказа, просил меня:

– Вы такой замечательный, знаменитый авиатор, великий человек современности, вы одеты в несравненный парижский костюм и в настоящие английские ботинки, вы вращались во Франции, в Англии. И разве такому может какой-нибудь городничий отказать, если попросите его разрешить афишу под заглавием: «Аэропланы и поэзия футуристов». А раз будет такое разрешение – нам дадут и зал, и кассу.

Бурлюк тоже настойчиво усовещивал меня.

Маяковский, ероша гриву густых тёмных волос, шагал, курил, нервно закусив папиросу в углу большого рта и бросая отрывистые фразы:

– Дело не в том, летать нам или не летать. Ломать наши слоновые кости или не ломать. Главное – мы должны и можем делать феноменальные явления и в искусстве, и в жизни. Возьмём мир за бороду и будем трясти. Облапим весь земной шар и повернём в обратную сторону, на страх всем астрономам, и самому Саваофу, и самому дьяволу. Всё человечество наше – и никаких разговоров. Издадим манифест с приказом любить нас и славить. И будут! Обожрёмся в богатстве бриллиантовых россыпей наших душ… Пожалуйста…

Перья линяющих ангелов

Бросим любимым на шляпы,

Будем хвосты на боа

Обрубать у комет.

И всё это обязательно будет! Сделаем! А пока необходимо выйти на улицу со стихами и разговорами.

Маяковский примерял новую апельсиновую кофту, сшитую его матерью Александрой Алексеевной и двумя сёстрами – Людой и Олей. Бурлюк был в сюртуке, с воротником, обшитым разноцветными лоскутами, в жёлтом жилете с серебряными пуговками и в цилиндре. Мой парижский костюм цвета какао был обшит золотой парчой. На голове – тоже цилиндр. А на моем лбу Маяковский нарисовал гримировальным карандашом аэроплан. На щеке Бурлюка Володя изобразил собачку с поднятым хвостом. Вид у нас был маскарадный и необычайно живописный.

Маяковский от разрисовки своего лица в последний момент отказался, предлагая, однако, загримироваться негром, на что нашего согласия не получил.

Думали ли мы, что нас могут встретить скандалом? Думали. Знали ли мы, что за нарушение общественного спокойствия и порядка (да ещё на улицах) нас могут схватить полицейские, отвести в участок и даже выслать из Москвы? Знали. Предполагали ли мы, что может произойти драка, схватка, свалка и чорт его знает какое безобразие на Кузнецком? Предполагали.

Наш чрезвычайный подъём объяснялся тем, что накануне я получил разрешение от губернатора на публичное выступление. Ровно в двенадцать часов дня, вдев в петлицы деревянные ложки, мы появились наверху Кузнецкого. Сразу начали по очереди читать стихи, медленно и важно шагая вниз. Шли серьёзно, строго. Без улыбки. Я только заметил, что все встречавшиеся повёртывали немедленно за нами, а иные забегали вперёд и тревожно спрашивали:

– Кто это? Сумасшедшие? С диких островов? Жокеи из цирка? Укротители? Факиры? Чемпионы французской борьбы? Индейцы? Йоги? Американцы? Почему собака у этого толстяка на щеке? Почему аэроплан у этого блондина на лбу? Почему у этого верзилы жёлтая кофта? Тише – они читают стихи, тише! Это поэты? Не может быть! Говорят по-русски, но ничего не понятно. Тише. Всё понятно. Они предсказывают! Идиоты! Это вы – идиоты, а они – наоборот! Урра! Три Евгения Онегина!

Какая-то встречная барынька с дочкой так нас испугалась, что даже перекрестилась:

– Господи помилуй!

Дочка бросилась к нам:

– Какая красота!

Барынька рванула дочь за рукав:

– Таня, уйди, уйди. Тебя могут изуродовать. Надо позвать полицию.

Толпа росла. Началась давка. Мостовая заполнилась. Извозчики не могли проехать. У Неглинной образовалась плотная людская стена. Мы почувствовали, что с минуты на минуту разразится «происшествие».

П. Фокин, Д. Тимофеев,  «Маяковский без глянца»,  2008 г.

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
4
Q
B
A
f
5
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.