Сергей Шнуров: «Гуманизм и гильотина придуманы одновременно»

Западная новейшая философия началась с Декарта. «Мыслю, следовательно, существую» — изрёк он, и всё завертелось.

Европейская мысль так или иначе, порой подспудно, из мыслимости выводит существование. В ХХ веке суждение Декарта взорвалось в совершенно неожиданном месте — в медицине. На Западе начинаются споры об эвтаназии — умерщвлении безнадёжно больных. Если человек не мыслит или не может подтверждать, что он мыслит, следовательно, он не существует и существовать ему не нужно — утверждают некоторые «продвинутые». Декарт вошёл в них с молоком матери и до сих пор живёт в их крови.

Странно слышать подобные суждения в России, так как Россия так или иначе всё-таки является наследницей Восточной Православной Традиции. У восточной мысли своего Декарта нет. У нас совершенно другая проблематика. Декарта в России можно учить, но не впитать его. Любые попытки притянуть за уши на наши бескрайние просторы европейскую мысль — вспомним хотя бы Маркса — порождали извращения вселенского масштаба. Ну не лезет этот презерватив на наш член. Размер не тот.

Русская философия конца XIX — начала ХХ века кричала именно об этом, но, как всегда, из-за огромных расстояний была не услышана. Соборность и милосердие русским философом Соловьёвым противопоставлялись демократии и гуманизму. Гуманизм и гильотина придуманы одновременно. История гуманизма началась с отрубания голов во Франции и продолжается бомбёжками в Ираке.

Нам нужно научиться понимать, что милосердие и гуманизм — совершенно разные вещи. Гуманизм здесь не живёт. Гуманизм здесь убивает.

*     *     *     *     *     *     *     *     *

Недавно я был в Кремле. И Кремль меня поразил. Я вдруг понял, почему у нас в стране уже так давно ничего не происходит. Ведь все основные события в истории России происходили в Петербурге, в Зимнем дворце. Там отменили крепостное право, там же произошли и Февральская, и Октябрьская революции. Всё там. А Кремль — он для работы не приспособлен. Это же настоящий замок колдуна. Там можно только колдовать.

Когда я оказался в Кремле, то тут же ощутил близость к мистическим практикам, чёрной мессе, к чему-то эзотерическому. Не зря все императоры управляли страной из Петербурга, но короноваться ездили в Москву. Потому что это мистическое событие. Колдовать — в Москву, а работать — в Питер. Именно поэтому достаточно правительству выехать из Кремля, и начинается работа, а в Москве только магия и получается.

Вот и сейчас президент — он, как Алан Чумак, пытается нашу воду зарядить. Сидит и заряжает мне воду, а информации я никакой на самом деле не получаю. По всей видимости, это объясняется близостью к некому магическому камню или кристаллу, который расположен где-то в кремлёвском подземелье. Именно поэтому власть Москвы распространяется волнами. Чем дальше от Москвы — тем меньше сила магического кристалла и слабее власть.

Когда-то Романовы поняли, что пришла пора работать, и переехали в Питер. А потом те магические силы, которые в Кремле остались, осознали, что если так дело пойдет, то им конец, и совершили революцию. Пришли большевики и перенесли столицу. Они-то как раз и были теми, кто работе предпочитал колдовство. А в Зимнем какое колдовство? Холодно и шинели воруют. Не до колдовства, в общем.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Мужчинам нравятся женщины. Мужчинам очень нравятся женщины из глянцевых журналов и популярных телепрограмм. Ими можно обладать, дрочить на них и при этом не отдавать им свою зарплату. Твоё желание кончить никогда не будет зависеть от её мигрени и месячных. Бабы из телевизора всегда рядом. Они не подведут.

Даже если ваши отношения зайдут очень далеко, тебе не придётся, натужно улыбаясь, выслушивать бредни её родителей за общим семейным «праздничным» ужином. Но дрочить всё время утомительно, любой прыщавый юнец знает, что дрочить не то же самое, что ебаться. Для душевного равновесия цивилизации мужчин уже в скором времени станет необходимой материализация виртуальных женщин.

Это будет женщина принципиально нового типа. Ей не будет требоваться внимание, её можно будет программировать. Нужна тебе, положим, эмоциональная встряска (такое тоже бывает) — программируешь пятиминутный скандал с уже предсказуемым для тебя исходом. Хочешь — ты попроси у неё прощения, а хочешь, она у тебя попросит, всё зависит от тебя.

Где-то год назад в моей жизни материализовалась небезызвестная виртуальная женщина Оксана Акиньшина. Экспериментальная модель с небольшими недоработками. То ли в силу этих недоработок, то ли в связи с моим плохим знанием кибернетики, программировать я её так и не научился. Знакомства с родителями тоже не удалось избежать. В общем, получилось всё, как обычно: с месячными и мигренями.

С каждым днём виртуальность её таяла, и вот уже передо мной не та дива с обложки, не та, на которую можно было дрочить без ущерба для себя, а просто моя баба, со всеми вытекающими. Весь фокус здесь в том, что я для неё тоже раньше был «с обложки», и год назад так же из виртуального материализовался. Программировать меня невозможно, так как отсутствует операционная система. Я один из первых.

Наша встреча, как миллионы подобных встреч мужчины и женщины, была похожа на встречу Терминатора и Киборга нового поколения. Выживет только один. Битва в разгаре, продолжение следует. Где-то там, наверху, уже пишут сценарий очередного «Терминатора» и «Возвращения Киборга». Как всегда, мир будет спасен!

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Я часто думаю о женщинах и подолгу могу о них говорить.

Женщина — субстанция, обладающая способностью к быстрому видоизменению. Когда у тебя с ней что-то начинается, скажем флирт, и когда семьёй ещё не пахнет, женщине очень нравится брутальность. Нравится, что ты пьёшь, нравятся твои шумные компании, она совершенно спокойно смиряется с тем, что ты дерёшься, её заводит то, что ты нравишься другим.

Проходит немного времени, и когда женщина начинает чувствовать, что ты уже принадлежишь ей, все те качества, которые её завоевали, резко становятся отрицательными в её глазах. Мужчина, который воспринимает это как руководство к действию и лишает себя ради любви своего настоящего «эго», просто-напросто растворяется в кислоте. В итоге он становится ненужным и той женщине, которая заставила его это сделать. Он теперь НИКТО.

Поэтому нет такой женщины, которая завладела бы мной, её ещё не придумали. Я пользуюсь тем, что женщины в начале этапа развития отношений с легкостью отдаются, и останавливаюсь на этом. Следующего этапа не бывает. Быть человеком по-настоящему творческим и в то же время отдать себя женщине — трудно совместимые вещи. Любое искусство — это самокопание, и график у этого самокопания ненормированный.

Потребность сотворить может возникнуть в любой момент, даже когда у тебя заболел ребёнок, и ты в принципе должен заниматься только им. Но творчество — это наркотик. Мы, по сути, больные люди, а с наркоманами жить невозможно. Я не готов «слезть». Но я готов заплатить за это одиночеством.

Кстати, Матисс прожил довольно счастливую жизнь со своей женой. Но когда она умирала в муках, он вдруг сел подле и начал писать её портрет. И он проклял себя в тот момент: умирает его любимая, а он смотрит на полутона на её лице, срисовывает складки и морщинки.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Странное всё-таки это слово — либерализм. Если перевести, получится неудобоваримое — свободизм. В английском языке есть два понятия свободы — либерти и фридом. Либерти — свобода внешняя, можно сказать, законная. Фридом — состояние внутреннее, можно сказать, экзистенциальное. В России мы до сих пор не разобрались в разнице этих свобод.

Наша свобода в своём наивысшем проявлении заключается в возможности дать пизды охуевшему соседу или, несмотря ни на что, всё-таки допить этот литр водки, хотя он уже не лезет. Настоящий свободизм. Свободистом здесь быть можно, либералом, в связи с отсутствием либерти как закона и как понятия, можно только притворяться до первой пьянки охуевшего соседа. С первым хрустом его зубов твой либерализм исчезает, как фантом.

Где-то год назад появилась статья, приписываемая Ходорковскому, о кризисе либерализма. Тогда ещё ему не впаяли девятку, тогда ещё у него была надежда, что либерализм существует, но пребывает в некотором кризисе. Однако в последнем его обращении к суду после вынесения приговора никаких «измов» мы не найдем. «Моё жизненное пространство отныне — территория свободы» — говорится в этом заявлении.

Кризис у либерализма прошёл, как прошёл сам либерализм. Внутренняя свобода каждого при отсутствии внешней свободы порождает в нас желание пить как можно больше, мол, с пьяного все взятки гладки. После ночного охуевания по полной ты вполне можешь сослаться на то, что ничего не помнишь, и никто тебя не осудит, как если бы ты делал то же самое трезвым.

В состоянии, когда ты лыка не вяжешь, две свободы объединяются, и ты испытываешь чувство эйфории. Море по колено, мир совершенен, жизнь удалась. Утром, к сожалению, мир опять становится дуалистичным. Эта трагедия расколотого надвое мира называется бодун. К сожалению, наше общество бодунит уже давно, и никакой алказельцер псевдодемократии не снимает абстинентный синдром и отходняк.

Бодун, так мне видится, — состояние современной России.

Текст - авторские колонки Сергея Шнурова для журнала Rolling Stone (Russia), 2004 - 2005 гг.

Фото - Instagram Сергея Шнурова  (в данный момент все три изображения там недоступны)

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
M
V
v
7
G
5
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.