Шесть персонажей и «Империя»

Автор - Алексей Тютькин / Alex Kin.

Просмотреть все материалы этого автора.

"Эмпайр" / "Empire" (1964) Режиссер: Энди Уорхол.

Круглые коробки плёнки по двадцать минут каждая. Двадцать четыре штуки. Какого хрена? Подробно рассказанная жизнь Клеопатры от рождения до укуса змеи? Экранизация романов Фолкнера? Весь Ветхий завет?

Коробки занимали площадь практически всей будки. Оставалось только место, чтобы протиснуться к проекторам. Стул придётся освободить и выставить в коридор.

За восемь часов сеанса в будке будет сто десять градусов по Фаренгейту, если не больше – придётся выходить в коридор, садиться на стул и неотрывно следить через дверной проём за работой проектора. И пока один будет накаляться, прокручивая плёнку, второй будет остывать до тех пор, пока на экране не мелькнёт чёрный кружок в верхнем правом углу кадра. Тогда можно будет включить синхронно и второй, а после второго чёрного кружка выключить первый и, чуть позже, перезарядить. И снова в коридор – отдышаться и порадоваться сырой прохладе.

Всего пять человек в зале на тридцать шесть персон. Шесть рядов, шесть кресел в ряду. Редкая лента, практически раритет. В зале, во втором ряду, зажёгся слабый огонёк – небольшая лампа на змеиной шее нависла над блокнотом, стило в боевой готовности. Критик. Крепкий крутоголовый парень с первого ряда заметил слабую вспышку, отсел на два сидения влево, оценил возможность отвлекающего отблеска и успокоился, удовлетворённый.

За левым плечом критика совершенно тихо уселся клерк – усадил на соседнее сиденье портфель «Bottega Veneta», положил сверху плащ «Hugo Boss». Повеяло ароматом «Armani». Критик скосил глаза, бросил взгляд – обычный клерк, совершенно стандартный: обляпанный кричащими наклейками брендов, стрейт-эйдж на кокаине, костюм Ermenegildo Zegna, сто двадцать тысяч в год, американский психопат. Он мог бы быть одним из многих с магриттовской картины «Пора сбора урожая», если бы носил котелок. Сын человеческий, который никогда не откусит от яблока знания, висящего у него прямо перед носом.

А сразу за левым плечом этого патрика бейтмана уселся мужчина средних лет с пышными усами и в тёмной джинсовой куртке. Тому ничего не мешало – ни жёлтый светлячок лампочки, ни твёрдые продавленные сидения (он перепробовал несколько, усаживаясь удобнее, но они были одинаковы), ни красный отблеск надписи над пожарным выходом. Такие белые англосаксонские протестанты опоясали страну Библейским поясом – крепкие Джозайя и Элмеры, на которых стоит мир, без которых плуг не пашет, кукуруза не растёт и брат не женится на сестре. Нужно собраться с мыслями – сэр Марк Лёвензон-Кардью, знаменитый кинокритик, не может написать нерепрезентативную статью о мало кем виденном авангардистском фильме, столь важном для истории кино.

 

Разговоры о течении времени после этого фильма становятся уличной философией. Время уже не боится пирамид, оно боится «Эмпайр». Фильм превратился в картину без рамы. Несомненно, движется солнце, на небоскрёб ложатся лёгкие тени, затем – ночь. Где же, собственно, время – солнце «движется», тени «ложатся». Вытаскивать время из пространственных изменений – глупейшее занятие. Как там по этому поводу писал Кант: «Время не есть что-то объективное и реальное: оно не субстанция, не акциденция, не отношение, а субъективное условие». А несколькими страницами позже точно такими же словами характеризуется пространство. Причём и то, и другое – «чистое созерцание». Чем я сейчас и занимаюсь. Пространство равно времени по определению. Формально.

Интересно, а что сказал бы о фильме Гераклит? «Эмпайр» есть дом, в который не войдёшь дважды? Я был там именно два раза – и два раза на приёмах. Тигровые креветки, шардоне.

А не присовокупить ли сюда фаллоцентризм? Восьмичасовой фрейдистский символ. Победа фаллоса над речью. «Эмпайр» – патерналистский символ всех зонтиков, маяков и сигар.

Безмолвный эрегированный.

Эмпайр – ось мира. Ось: горд, потому что влюблён.

Капля из океана, из которой Шерлок Холмс с помощью дедуктивного метода мог вывести все знания о мире. Чашечка цветка Блейка.

Существует легенда, хотя, впрочем, это не легенда. Ближе к концу фильма, в оконном блике покажется лицо Уорхола. Автора нового пространства-времени, бога поп-арта, манифестирующего полное тождество персиков и жестянки с персиками. Так и здесь – кино на экране и картина на стене. Такое чувство, что Энди всё пытался привести к одному знаменателю.

Ему было бесконечно скучно. Но этот просмотр был поводом для попадания в центр внимания всех этих гиперснобов, которые имеют возможность купить Кандинского и Пикассо и вешают картины Поллока верх ногами – как будто это имеет какое-то значение для перепутанных линий разных цветов. Но третий час пялиться в экран на здание Эмпайр-Стейт-билдинг, которое в обычной жизни прекрасно видно из окон его холостяцкого лофта, – это что-то запредельное. Грубая пытка бессмысленностью.

И есть в этом сеансе какой-то подвох: возможно, среди этого малоизменяющегося фильма будут врезаны некоторые фрагменты, которые как-то объясняют это восьмичасовое неменяющееся безобразие. И среди этих уродских кураторов и галеристов найдётся такой, кто знает об этих фрагментах, и, если уйти прямо сейчас, всем станет понятно, что фильма он не видел. И его поднимут на смех.

Шесть катушек. Два часа статического изображения Эмпайр-стейт-билдинг. Очень интересно и познавательно. Успеть бы в сортир сбегать. Нахрен свалить в Детройт и крутить там «Я – легенда» или четвёртого «Терминатора». Система «Долби». Ещё шесть часов «Эмпайр». Пару катушек – и на всех парáх в сортир. А вообще-то можно было и пластиковую бутыль взять.

Интересный учебный фильм. Победа гражданского строительства. Небоскрёбы такого типа с жёстким стальным каркасом возможны лишь из-за того, что под Манхэттеном на глубине тридцати шести-сорока ярдов уже залегают граниты. Кровля гранитной литологической разницы – растрескавшаяся, разбитая трещинами на монолиты, прочность – почти девятнадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм, повышенное содержание кварца – седьмого по счёту минерала в относительной шкале твёрдости Мооса. А под Нью-Йорком есть ещё диабазы и габбро. Прочность у них такая, что двести этажей можно построить. Сваи-стойки, непосредственное опирание на материнскую породу.

Сейсмика – это проблема. Собственные частоты такого гиганта в пределах пяти-семи герц – как и у землятрясения баллов под пять по Рихтеру. Явный резонанс. Нужны гасители, вязкое трение, маятники-противовесы.

Импульсные воздействия. Ветер на высоте уже тридцати пяти ярдов в полтора раза сильнее, чем на уровне земли. Дюплексное, а выше – триплексное стекло. Ну а покруче импульсные воздействия такая махина всё же не выдержит. Самолёт там или ещё что.

Монетка, сброшенная со смотровой площадки Эмпайр и расшибающая череп – полная чепуха. Мобильный – это да.

Ветер застревал в усах. Малышня всё силилась прильнуть к этой пустоте за ограждением. Пахло сахарной ватой и морской солью.

Пятнадцать катушек. Опрометью в буфет сразу после перезарядки. Интересно, а кто-нибудь заметит, если катушки будут перепутаны?

Фак! Это нереально – шестой час подряд одно и то же! Я этим уродам-галеристам устрою подробный пересказ! Мужик всё что-то строчит в свой блокнот с подсветкой. На хер! Нужно перекусить.

Для синематечной забегаловки этот сандвич совершенно неплох. Хлеб с отрубями, грудка индейки, зелёный салат и помидор. Немного морской соли. Всё свежее и вкусное. Evian, конечно же, нет, но есть San Pellegrino. Тоже неплохо. После всей этой авангардистской херни разыгрался аппетит. А вот и блокнотный мужик вышел покурить – тоже не выдержал. Покурить. Лучше бы пузо согнал. Кстати, о пузе. Выгнать всю эту хренотень с пόтом на беговой, а потом – пять подходов на дельту и пресс. Симметрично.

Лёгкий «Silk cat». Дрянь. Вонючий воздух. Оторванный фильтр полетел в мусорную корзину. Сигарета перевёрнута и вставлена в мундштук противоположным от фильтра концом. Неаккуратно надорванный край резко подожжён платиновой зажигалкой с инициалами, и крепкая струя табачного дыма ворвалась в сопло из слоновой кости, пройдя канал, забитый смолами и похожий на чёрную трубку внутри раковой шейки. Здесь, в уютной курилке, где был только он один, об Уорхоле не думалось, кроме «Умрёт он в Питсбурге, где соус, мармелад».

Привиделся дом из серого промокшего камня, форельный ручей, жёсткий ландышевый ковёр и светловолосая девочка со струпом на сбитой коленке. Вспомнились белые прожилки на тёмнозелёных листьях плюща, спутанная леска, небольшая рыбина с радужными пятнами на боках, грибная сырость. Внимательность детских глаз при выуживании, цепкие пальцы, обхватившие тряпичную толстую куклу с соломенными волосами. Смешанная радость и страх при прикосновении к чешуе, паника оттого, что рыба конвульсивно хлестнула хвостом. Блюдечко малины на льняной скатерти. Долгий детский сон под конвоем кукол и плюшевых медведей. Резкое, почти зияющее одиночество за секунду до того, как застрекочет мальтийский крест, и свет наконец-то разрежет тьму личного просмотрового зала.

Так, не забыть о Мэттью Барни. Там «Крайслер-билдинг», здесь «Эмпайр-стейт-билдинг». Мифология небоскрёбов – масонская и… Хирам версус Энди. Мифологию додумать. Интересно, кто бы смог штурмовать «Эмпайр» этаж за этажом, чтобы проникнуть на смотровую площадку и концептуальным жестом бросить вниз центовую монетку, зерно ячменя и сливовую косточку?

Глоток бочкового двенадцатилетнего «Lagavulin» из фляжки. Так, осталась одна треть. Пятьдесят шесть градусов, а идёт весьма мягко, на вкус – молочная ириска. Толчок в голову. Вывинченный из мундштука окурок похоронен в песке многоцелевой урны.

Сразу перед дверью просмотрового зала нужно не забыть зажечь маленький фонарик.

Парень в первом ряду так и не сменил позу. Может быть, он спит? Но едва уловимый блеск глаз, приклеенных к экрану, потух ровно на мгновение сомкнутых век, а затем снова зажёгся. Внимательно смотреть «Эмпайр» Уорхола восьмой час подряд???

В Нью-Йорке 1964 года – глубокая ночь.

Фильм закончился.

Клерк, мгновенно схватив плащ и портфель, со сдавленными факами ринулся к выходу, чиркнул кожей портфеля о сиденье, просто-таки вышиб дверь и исчез во взорвавшейся белизне дневного света. Сверху киномеханик закрыл окошко. Усатый протестант спокойно и безразлично пошёл к выходу, а за ним – критик, уложивший ручку и змеиную шею светильника в кофр большого блокнота. У самого выхода, краем глаза он увидел, а потом, заинтересовавшись, попытался рассмотреть ещё одного зрителя, которого раньше не заметил. Тот сидел в самом углу – блондинистое чучело в чёрной водолазке, натянутой до самого носа. Интерес к этому белеющему пятну в сгущённой темноте пыльного угла пропал моментально, когда сэр Марк запнулся за ковровую дорожку на пороге кинозала.

Было уже далеко за полдень.

Сидящий в углу уже было хотел надевать на нос солнечные очки – просто фантомная привычка, так как свет его уже раздражал, не резал глаза – а потом заметил, что парень с первого ряда так и сидит, уставившись в пустой экран. Примостив очки на лбу, он подошёл к нему и увидел, что между сиденьем и задницей зияет четырёхдюймовая пустота левитации. Пустые невидящие глаза, руки, свободно лежащие на коленях. Призрак зашёл сзади, упёрся коленями в спинку кресла и плотно нажимал свинцовыми ладонями на плечи до тех пор, пока зазор не исчез.

Я снимал свои фильмы не для этого.

Читать оригинал.

Так же можно прочитать статью Алексея "Девять взглядов на Эмпайр" в интернет-журнале об авторском кино "Cineticle"

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
V
M
u
B
k
g
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.