Тысяча вторая загадка Эбенезера Сиднея

Елена Щапова    Фото - Александр Бородулин

Коррида Эль-Бассо, женщина неизвестной национальности - я говорю это смело, так как имею для того веские основания, - была заинтересована моим изобретением из вежливости. От меня зависело превратить эту форму чувства, эту пустую приятную улыбку, вызванную хорошим пищеварением, в чувство, быть может, в страсть. На это я не терял надежды. Но я должен был поразить и тронуть её сразу, врасплох, может быть, в такую минуту, когда моё присутствие ею будет только терпимо.

Когда наступит момент, изобретение - или вернее, то о чём она думает, как об изобретении - встретит её всем блеском и обдуманностью крайней, болезненной, всеохватывающей решимости, - оно вызовет глубокое и яркое возрождение. Тем лучше. Тогда я узнаю истинную природу женщины Корриды Эль-Бассо, которую полюбил. Я увижу, есть ли другой оттенок в её лице цвета жёлтого мела. Я услышу, как звучит её голос, говоря "ты". И я почувствую силу её руки, - ту особенную женскую силу, которая, переходя теплом и молчанием в наши руки, так электрически замедляет дыхание.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Видя, что я до крайности возбужден, и по-своему понимая моё состояние, Ронкур не удерживал меня, когда я направился к выходу. Я пожелал ему скорой удачи. Он остался за баккара.

В моём состоянии была чёрная, косая черта, вызванная запиской мулата. Эта черта резко пересекала пылающее поле моего возбуждения, – как ни странно, как ни противно моему изобретению, неожиданное богатство, казалось, не только приближает меня к Корриде, но ставит рядом с ней. Разумеется, такое вредное впечатление коренилось в собственной натуре её.

Она жила скверно, то есть была полным, послушным рабом вещей, окружавших её. Эти вещи были: туалетными принадлежностями, экипажами, автомобилями, наркотиками, зеркалами и драгоценностями. Её разговор включал наименования множества бесполезных и даже вредных вещей, как будто, отняв эту основу её жизни, ей не к чему было обратить взгляд. Из развлечений она более всего любила выставки, хотя бы картин, так как картина, безусловно, была в её глазах прежде всего – вещью. Она не любила растений, птиц и животных, и даже её любимым чтением были романы Гюисманса, злоупотребляющего предметами, и романы детективные, где по самому ходу действия оно неизбежно отстаивается на предметах неодушевленных. Её день был великолепным образцом пущенной в ход машины, и я уверен, что её сны составлялись преимущественно из разных вещей. Торговаться на аукционе было для неё наслаждением.

При всём том, я любил эту женщину. В Аламбо она появилась недавно; вначале приехал её брат, открывший деловую контору; затем приехала она, и я познакомился с ней, благодаря Ронкуру, имевшему какие-то дела с её братом. И около этого пустого существования легла, свернувшись кольцом, подобно большой собаке, моя великая непринятая любовь. Тем не менее, когда я думал о ней, мне легче всего было представить её манекеном, со спокойной улыбкой блистающим под стеклом.

Но я любил в ней ту, какую хотел видеть, оставив эту прекрасную форму нетронутой и вложив новое содержание. Однако я не был столь самонадеян, чтобы безусловно положиться на свои силы, чтобы уверовать в благоприятный результат попыток. Я считал лишь, что могу и обязан сделать всё возможное. Я, к сожалению, хорошо знал, что такое проповедь, если её слушает равнодушное существо, само смотрящее на себя лишь как на сладкую физическую цель и мысленно переводящее весь искренний жар ваш в вымысле циничном, с насмешкой над бессилием вашим овладеть положением. Поэтому мой расчет был не на слова, а на действия её собственных чувств, если бы удалось вызвать перерождение.

Немного, – о, совсем немного хотел я: живого, проникнутого лёгким волнением румянца, застенчивой улыбки, тени задумчивости. Мы часто не знаем, кто второй живет в нас, и второй душой мучительницы моей мог оказаться добрый дух живой жизни, который, как красота, сам по себе благо, так как заражает других.

Именно так я думал, так и передаю, не пытаясь в этом – в священном случае придать выражениям схоластический оттенок, столь выгодный в литературном отношении, ибо он заставляет подозревать приём – вещь сама по себе усложняющая впечатление читателя. Я всегда думал об этой женщине с тёплым чувством, а я знаю, что есть любовь, готовая даже на смерть, но полная безысходной тоскливой злобы. У меня не было причины ненавидеть Корриду Эль-Бассо. В противном случае я был бы навсегда потерян для самого себя. Я мог только жалеть.

Александр Грин,  «Серый автомобиль»,  1925 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

France Gall ‎–  EP «Poupée De Cire, Poupée De Son» (1965)

Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • HTML-теги запрещены
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании текста

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
M
S
q
e
u
E
Введите код без пробелов и с учетом верхнего/нижнего регистра.