Welcome to Rio Bravo 76

Наши здешние дни - только карманные деньги, гроши, звякающие в пустоте, а где-то есть капитал, с которого надо уметь при жизни получать проценты в виде снов, слёз счастья, далёких гор.

Владимир Набоков, "Дар".

Артемий Троицкий — Классика глэм-рока, 1973 год

Roxy Music - In Every Dream Home a Heartache

Гениальная песня о глубоком чувстве к квартире и надувной женщине. Эпизод в районе 3:00 (I blow up your body, but you blew my mind!) - один из моих любимых во всей мировой музыке.

Steve Harley & Cockney Rebel - Sebastian

Ещё немножко великой позабытой музыки. «Себастиан» Стива Харли - абсолютный пик глэмового декаданса. Переслушал сейчас впервые за 47 лет… Какой был трип!!!

David Bowie - Lady Grinning Soul

На мой взгляд, глэм больше дал року по визуальной, нежели по музыкальной, части. Но «тройку - 1973» можно завершить этим великим произведением. Майк Гарсон (пианист) тут тоже оторвался! Моя любимая на Aladdin Sane.

Пётр Мамонов — «На жизнь вообще никогда не хватает, но нам как-то хватает»

(14 апреля 1951 г. — 15 июля 2021 г.)

Это бесполезное дело — увязывать какие-то двадцатилетия. Двадцатилетие в Кремле устраивать. Это только личные понты. А после этого сказать: извините, я в Тибет уезжаю. Получив орден «Героя Отечества» или как там — «За заслуги перед Отечеством».

Однажды я уже пробовал быть режиссёром в театре. Работал с труппой Театра им. Станиславского. Я нетрадиционный человек, поэтому мне не удалось сделать полноценный спектакль «Полковнику никто не пишет» с труппой театра. Я не режиссёр театра. Надо быть театральным режиссёром, чтобы знать его законы. Здесь нужен серьёзный режиссёр. Ну, как его, Шакуров, нет, не Шакуров — Сокуров. Райхельгауз, в общем. И вообще, нужен такой, который мрачный. Сядет в угол, и все скажут: «Вот, адекватно. Никакого веселья, всё серьёзно. Вот это спектакль! Всё как надо».

У нас деньги есть, хватает на жизнь. На жизнь вообще никогда не хватает, но нам как-то хватает. А если о деньгах думать всё время, то надо с Пугачихой на стадионах играть. Тогда будут «хаммеры». Она на «хаммере» и я. А были, кстати, такие приглашения. Но это было бы совсем не эффектно, а позорно. Это было бы позорно для меня. Значит, спиздил. По-другому такие машины не достаются. А украсть можно по-разному. Можно украсть нефть, а можно украсть у зрителя, как все и делают.

Иногда мы отказываем и не выступаем, если это не наш жанр. На «Максидром», например, нас приглашали. Десять тысяч долларов за одну песню. Я отказался. Не потому, что я такой герой, а потому, что меня такие деньги не интересуют. Можно пойти на ночь в библиотеку почитать, а можно в публичный дом. Там что, на одной сцене с Алёной Апиной выступать? Что, Алёны Апиной там не будет? А кто будет? А, «Би-2» будет. Ну, это такого же рода люди. Вам нравится, ну и идите туда, а мне нет.

Кобзон просто считает. Поёт «Родина-а-а-а». А у него, значит, в голове — рубль, два, три. У меня один знакомый работает с ним. Говорю: «Как там Кобзон?» А он: «Деньги считает. Прямо во время пения считает».

Вот спеть Фредди Меркюри песню предложили. Гомосексуалиста и прочее. И издать совместную пластинку с китайцами, с малайцами. Все поют Фредди Меркьюри. Ну, может, и спою, постебаюсь. Чтоб вы знали, пять тысяч долларов это стоит. Большие деньги. В Новосибирске мы зарабатываем две тысячи. И мы едем в Новосибирск, а не поем Фредди Меркьюри. Не потому, что мы такие герои, а потому, что мы не для этого живём.

Пётр Мамонов, фрагменты интервью журналу Rolling Stone (Russia)  2004 г.

Портрет - Сергей Загаровский / Sergo Z

Франсуа Озон — Десять любимых книг / François Ozon — Top Ten Books

François Ozon   Photo by Antoine Le Grand

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Опубликовано на сайте книжного магазина One Grand (Narrowsburg, New York) - One Grand Books

Перевод - Доктор Уильям С. Верховцев

Эмили Бронте - «Грозовой перевал» / Emily Brontë - «Wuthering Heights»

«Грозовой перевал» накрыл меня в 15-16 лет, книгу я проглотил в один присест - начал в полдень,  закончил поздней ночью. Это очень готический и очень английский роман. Французский романтизм по большей части основан на роковой обречённости героев, а у Бронте важную роль играет идея страстной любви. Дома у нас была большая библиотека, и родители позволяли мне читать всё, что я хотел. Руки, понятно, тянулись к самым верхним полкам, на которых располагалась «взрослая» литература - Эмили Бронте и тому подобное.

Оноре де Бальзак - «Лилия долины» / Honoré de Balzac - «Le Lys dans la Vallée»

Впервые я прочёл эту книгу в рамках школьной программы и в то время мало что понял, хотя был слегка шокирован. Это как раз и есть романтизм во французском стиле - история пожилой графини Анриетты де Морсоф и её молодого поклонника. Оба героя всё время ищут любви, жаждут любви, говорят о любви, мечтают о любви, но ... в общем, до самой любви дело у них так и не доходит.

Джин Рис - «Попрощавшись с мистером Макензи» / Jean Rhys - «After Leaving Mr. Mackenzi»

Когда мне было 20, одна приятельница предлагала написать сценарий по Джин Рис. Она говорила, что Джин большая мастерица по части создания женских характеров, причём большинство из них в той или иной степени автобиографичны. Сценарий мы тогда так и не написали, но сама Джин Рис, история её жизни - лакомый кусок для сценаристов. Пьющая, неудачливая в любви, малоизвестная на литературном небосклоне, Джин поймала удачу за хвост только после семидесяти. В последние годы жизни у неё были слава, деньги, шампанское и вечеринки, но Рис грустно шутила, что всё это пришло слишком поздно.

Вирджиния Вулф - «Волны» / Virginia Woolf - «The Waves»

Мне нравится сложная структура «Волн», где у каждого персонажа имеется своя точка зрения, это напоминает «Босоногую графиню» Манкевича и романы Пруста. Вирджиния Вулф всегда казалась мне автором, чьи книги очень трудно адаптировать для кино. Она - как и Пруст - зачастую жертвует историей, сосредоточившись на тонкой вязи чувств и ощущений.

Примо Леви - «Человек ли это?» / Primo Levi - «Se questo è un uomo»

Мать дала мне прочесть «Se questo è un uomo» очень рано. Помню, как плакал над рассказами Примо Леви о его жизни в Освенциме. В них, этих рассказах, есть свой неповторимый стиль. Это горькая правда одной человеческой жизни, которая сейчас кажется ещё более парадоксальной и разрушительной (Леви покончил с собой в 1987 году). Будь у меня дети, я бы непременно дал им прочесть «Se questo è un uomo» - настоящий урок достоинства и памяти.

Элизабет Тейлор - «Ангел» / Elizabeth Taylor - «Angel»

«Ангел» - первая книга, которую я перенёс на экран. Безжалостный и откровенный взгляд Тейлор внутрь себя, собирательный образ того, кем она страшится стать. Надеюсь, я не сильно испортил первоисточник, хотя сейчас склоняюсь к тому, что снимать нужно было всё-таки на французском.

Примечание переводчика: адепты волооких техниколоровских клеопатр могут выдыхать, этот «Ангел» написан британской дамой, не имеющей к голливудскому Вавилону никакого отношения.

Марсель Пруст - «Обретённое время» / Marcel Proust - «Le Temps retrouvé»

Заключительная часть серии романов Пруста «В поисках утраченного времени», возможный ключ к разгадке многотомной эпопеи. В любой непонятной ситуации я открываю Пруста, всего несколько страниц помогают как следует освежить и перенастроить мозги. Так приятно читать его описания переживаний героев, их характеров - это как Библия для людей, которые любят литературу. Как я уже говорил, Пруст очень тяжело поддаётся экранизации. Возможно, единственным режиссёром равновеликого таланта был Лукино Висконти, но даже его попытки ни к чему не привели.

Владимир Набоков - «Лолита» / Vladimir Nabokov - «Lolita»

Я читал «Лолиту» будучи подростком и тогда она воспринималась совсем не так, как в нынешнее время. Эта книга - манифест педофилии или анти-педофилии? Вышло очень двусмысленно, не в последнюю очередь потому, что Набоков поместил читателя прямиком в голову Гумберта Гумберта. Думаю, сегодня осталось ничтожно мало издателей, рискнувших бы опубликовать нечто подобное.

Ролан Барт - «Фрагменты речи влюблённого» / Roland Barthes - «Fragments d’un discours amoureux»

Вот книга, к которой я обращаюсь в сложных жизненных ситуациях. У Барта, как и у Пруста, всегда есть чему поучиться. Я нашёл «Фрагменты речи влюблённого» в библиотеке у матери, оказалось, она была большой поклонницей таланта этого автора. Чтение Барта - мой способ лучше понять её.

Юкио Мисима - «Запретные цвета» / Yukio Mishima - «Forbidden colors»

Мисима и его книги до сих пор слишком экзотичны для большинства западных читателей. Он певец культа жертвенности, вины, жестокости и смирения. Когда-то у меня была задумка экранизироать «Запретные цвета», но из этого ничего не вышло. Дело в том, что вдова Мисимы с ходу отвергает все предложения ещё на уровне сценария.

Оригинал

К 60-летию Андрея Кагадеева — «Жирный кумир. Одиссея Челубея Стопа»

9 июня 1961 года родился музыкант, художник, литератор и режиссёр Андрей Кагадеев.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Искусно маневрируя под бомбами на неповреждённом отрезке пути, спас работягу «ОВ» машинист Игнатьев. Умело распоряжаясь уцелевшими бойцами, исправил повреждённые рельсы старшина Гоготадзе. Многих тяжелораненых спас фельдшер Клейский, своевременно наложив жгуты и шины. Не успел закончить проверку списочного состава писарь Студнев – наступившая ночь помешала ему.

Челубей Самсонович Стоп во время бомбёжки раскопал в овраге барсучью нору, залез в неё очень глубоко и потерял сознание от страха. Переклички не услышал. К отъезду на гудок «ОВ» не явился. Под вечер следующего дня от удушья пришёл в себя.

К ночи Дядя развёл для лётчиков три костра в разных углах поляны, а на четвёртом в ямке под дубом пристроил котелок. Гитлеру служил Дядя. Насыпал перловки, двести граммов домашнего сала с чесноком и прожилками покрошил и кашу заправил. Посолил. Выпил четвертинку и стал закусывать горяченьким. Задремал, котелок уполовинив.

Доел Челубей, случайно раздавив Дяде шею, когда бежал к котелку. Наевшись, обобрал труп и засунул в яму с водой.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

В 3.45 утра Челубей, увеличиваясь, прополз между спящими фашистами к двери подышать. Выпал из самолёта. Всё увеличиваясь, планировал с восьмисотметровой высоты в Балтийское море. Во время приводнения остался жив. Прибило к Швеции. Обнаружен в беспамятстве рыбаками. Спасён.

Челубей не работал. Моря боялся – раздувался, рвал сети. У Свенсонов и у Йоргенсонов не прижился, отселился в пустой каменный сарай. Кормился за счёт деревни. Когда не хватало, крал. Потом крал всегда. Дети толстяка дразнили. Научил красть и их, пока родители в море.

Однажды унёс у фру Лундберг бутыль брусники на дрожжах. Детям понравилось. Нашли общий язык и договорились обтрясти ночью сад у Юхансона. Кроме яблок укатили жбан молодого сидра, унесли пироги с кухни и бельё с верёвки. Понравилось ещё больше. Когда сидр кончился, плясали у костра на лугу, завернувшись в краденые простыни. Потом неделю сидели взаперти и без сладкого.

Челубей в простыне бродил ночами по округе один. Случайно до смерти напугал бобыля Йенсена на ближайшем хуторе, а в его подвале нашёл пиво и окорока. Назавтра друзей выпустили, что и отпраздновали в подвале у Йенсена. Случайно сожгли дом и труп. Деревенские списали пожар на молнию.

Авторитет Челубея вырос. Но не простили рыбаки кражу можжевеловой водки у отца Юлиуса. Многих мальчиков от неё тошнило, а к маленькой Астрид приезжал доктор из города. Терпение викингов лопнуло было, и уже хотели звать к Челубею ленсмана, но отец Юлиус не велел. Челубея он обещал перевоспитать и приобщить к божественному, а для начала посадил в подвал колокольни, где и держал.

Осенью, отъезжая в школу, дети приходили к зарешёченному окошку прощаться с теряющим былую жирность кумиром. Челубей молча таращился, завидовал. Когда пришла маленькая Астрид, он был уже в меру упитан. Она принесла ему мясные тефтели.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Ночью Челубей отнёс в лодку чемоданы. На чемоданы сел Юлиус и велел грести прочь от шведского берега. Когда берег скрылся, прямо по курсу всплыла подлодка. Решив убить Челубея, Юлиус вынул парабеллум и открыл огонь. Уворачиваясь, Стоп резко накренил лодку и ударом весла перебил попу шейную артерию. Труп обобрал и выбросил в воду.

На борт подлодки был принят с большой раной в спине. В сознание не приходил. В условленной точке Балтийского моря подлодку ждали знавшие пароль два эстонца. Подводная лодка всплыла. Невменяемого Челубея и чемоданы Юлиуса сдали им. Разошлись навеки: подлодка – к Препозиту, эстонцы – в Таллин.

Сергей Бутузов, Андрей Кагадеев   «Танец Ханумана»   1997 г.

Андрей Кагадеев рядом с картиной Николая Копейкина «Кот Хлудов», 2020 г.

Мерцательная ирония. Об одной стратагеме Набокова

Vladimir Nabokov   1968   Photo by Philippe Halsman

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Великий писатель Владимир Набоков, как, впрочем, и великий поэт Жиль Делёз, не терпел вопросов, на которые нужно отвечать, не обдумав их заранее. В фильме-интервью «Алфавит Жиля Делёза» Делёз, подчёркивая немыслимость такого разговора, в котором приходится давать ответы без предварительных размышлений над поставленными вопросами, оговорился, что равнодушен к глубине и точности своих ответов, лишь потому, что фильм выйдет только после его смерти.

Многочисленные интервью Набокова подвергались ироничной критике им же, интервьюируемым – как по причине банальности задаваемых вопросов («А как правильно произносится Ваша фамилия?», «Каков Ваш распорядок дня?», «Каковы Ваши творческие планы?», «Почему Вы плохо относитесь к Фрейду и психоанализу?»), так и по причине ужасающей редакторской и корректорской работы.

Идеалом интервью Набоков называл заранее высланный ему список вопросов, на которые он даст ответы в письменной форме при условии беспрекословной неизменности каждого написанного им слова при дальнейшем издании интервью. Отсюда и пестуемая им якобы чудовищная косноязычность – для составления чётких ответов Набокову нужно было время, отчего в беседе он казался собеседникам мрачным саркастическим тугодумом.

Возможно он – тончайший стилист и знаток слов – относился к речи, также как и Делёз, который вслед за Арто говорил, что речь – грязное дело, письмо намного чище, так как, разговаривая – нужно очаровывать, а письмо, в своём одиночестве для всех, этого не требует.

В интервью Набоков показывает себя мастером эндшпиля – его концовки точны, изысканны и не без доли некоего высокомерного кокетства (Сергей Гандлевский в великолепной «курсовой» «Странные сближения» подмечает страсть Набокова к эффектности в его выражениях, высказанных с позиции силы, которые «оборачиваются своей противоположностью: авторской зависимостью от изумленного выдоха восхищенной или шокированной аудитории»).

Есть в его интервью и вольтерьянская жёлчность (О, лукавосмотрящий Зевéс с хорошей работой желчевыводящих протоков!). Сквозь вопросы, часто не подразумевающие связи между собой, Набоков умеет протянуть неразрывную нить мысли так, что интервью становится цельным высказыванием.

Иногда ноты кокетства (оговорюсь – это особый вид кокетства, как если бы Эйнштейн уверенно и верно выводил запутанные уравнения теории относительности, будучи при этом ещё и изысканным каллиграфом, который в конце своих трудов поставил бы точку и растушевал бы её кончиком мизинца) превращаются в аккорды иронии, в которых часто проскальзывают диссонансные альтерированные тона сарказма того толка, который говорит читателю о значительном превосходстве интервьюируемого над интервьюером.

В некоторых интервью ведение такой стратегии становится настолько сложным, что внутри ответов и вопросов возникает мерцание – колебание между совершеннейшими оппозиционными чувствами, которые вспыхивают в читателе сперва некими двойчатками, квартетами, цепочками восьмых и так далее – к фрактальной зазубренной бесконечности, пока не оставляют в полном недоумении.

Наиболее выразительным и показательным примером этой стратагемы Набокова является ответ на последний вопрос в интервью Роберто Кантини в 1973 году:

Роберто Кантини: Как бы вы описали себя?

Владимир Набоков: Высокий, красивый, всегда молодой, очень ловкий, с изумрудными глазами сказочного сокола.

Реакция первая – такую пошлятину Набоков сказать (а ещё крамольней было бы думать – написать) не мог.

Даже захудалый поэт-романтик, не добитый невозможностью поэзии после Аушвица, худой и возвышенный, в очках и тусклооранжевом кашне, не смог бы себя так презентовать – высокий, красивый, всегда молодой… Даже тот немецкий влюблённый, который сразил свою возлюбленную тем, что приплывал по озеру к её балкону, обняв за шеи двух белых лебедей, не смог бы так выразиться (скрупулёзный собиратель пошлости Набоков рассказывает о таком «романтике» в исследовании творчества Гоголя). «С изумрудными глазами сказочного сокола».

Вот же он – маркер иронии прямо перед глазами: Владимир Владимирович после перечня потрясающих своей глубиной вопросов о психоанализе, хобби и бритье по утрам щёлкает по носу удобно встроившегося в его жизнь интервьюера (и фатально ошибающегося в этом уютном заблуждении). Знаток градаций пошлости выдаёт нечто, что горит в тумане, как красный сигнал светофора, – «с изумрудными глазами сказочного сокола».

Но что это – пошлость пошлостью поправ? Или пересыпание правды лёгким эпатажем – в ожидании удивлённого вздоха аудитории?

Мерцание усиливается. Ведь он, Владимир Владимирович Набоков, действительно – высокий и красивый: на одной из ранних фотографий Владимир Сирин надписывает нечто вроде «Шлю тебе одну из самых моих красивых морд» – но в случае с фотографией ему нужно было сыграть на снижение, чтобы никто (особо низкорослые и злостные особи) не смог поставить в вину ему эту «красивость».

Но Набоков не был бы Набоковым, а остался бы Набаковым, Набоуковым и Набковым (исправление неверно произносящих фамилию превратилось в его перманентную обсессию – на фоне ненависти, направленной и против тех, кто спрашивал о верности произношения его фамилии), если бы не заострил – не пошёл бы на повышение, пусть даже и путём нагромождения. Отсюда это «всегда молодой» (Набоков умрёт в Монтрё через четыре года после этого интервью – ему будет 78) – заострение, на которое накинутся особо низкорослые и злостные особи, старые от рождения и всё принимающие за чистую монету.

Вся эта «пошлятина», при всём несоответствии её содержания образу, детально выстроенному самим же Набоковым, отличается какой-то поразительной отточенностью формы – так банальность часто становится афоризмом, затёртым как старая монета, как разнимаемые на цитаты песни Гребенщикова. Здесь Набоков ещё раз демонстрирует и демонстрирует великолепно, что пошлость и есть то несоответствие формы и содержания (Лиотар бы назвал это смешением дискурсов). Итак, пошлятина, но с намёком. Пошлятина с двойным дном.

В своей иронии Набоков продолжает мерцание тех слов, которые он поставил в одном предложении. «Всегда молодой», но и этого мало – «очень ловкий», как Стэплтон из Мэриппит-Хауса, скачущий по болотам за бабочками днём и кормящий собаку в самом центре Гримпенской трясины ночью.

Вероятно, Набоков спустил бы на интервьюера собак недоверия, окажись тот более чувствительным к иронии и воспринявшим последнюю фразу, как саркастическую – и смог бы убедить его в своей серьёзности и честности. Ну, как же может быть по-другому, ведь на вопросы о Солженицине и культуре он отвечал детально и серьёзно, почему на вопрос «Как бы вы описали себя?» он должен отвечать как-то иначе?

Набоков не смешивает дискурсы, он наоборот чётко их разграничивает, так как о культуре и нужно говорить несколько в более серьёзном тоне, а на дурацкие вопросы (а вопрос «Как бы вы описали себя?» чудовищно некорректен) – отвечать соответственно, меняя дискурс на подходящий.

В этом почти библейская мудрость – не проповедовать пошлякам евангелие, а говорить им «Да, нет, благодарю Вас».

Не спорить с психоаналитическими прочтениями «Лолиты» и «Ады», а написать, что «Футбольные ворота видятся господину Роу входом во влагалище (которое он, очевидно, представляет себе прямоугольным)».

Хвалить Пастернака за стихи, отмечая, как в «Докторе Живаго», чтобы позволить героям заняться любовью, автор отсылает живущую с доктором маленькую девочку кататься на коньках («В Сибири! Чтобы она не замёрзла, они дают ей материнскую шаль»).

Не жевать в тысячный раз балладу Сервантеса о «рыцаре печального образа», а трактовать эпитет «донкихотствующий» зло и беспощадно – как «галлюцинирующий».

Помнить, что «Жульническое бряцание символами привлекательно для окомпьюченных умов студентов колледжей, но оно разрушительно действует как на здравый незамутнённый рассудок, так и на чувствительную поэтическую натуру. Оно разъедает и сковывает душу, лишая её красок и не даёт возможности радостно наслаждаться очарованием искусства».

Наверняка знать, что «глубочайшая пошлость, источаемая рекламой, не в том, что она придает блеск полезной вещи, но в самом предположении, что человеческое счастье можно купить и что покупка эта в какой-то мере возвеличивает покупателя».

Ну и изучать творчество своего главного соперника. Рея над пошлостью и дешёвым морализаторством ловким сказочным соколом с прожигающим взглядом изумрудных глаз.

Алексей Тютькин / Alex Kin

Дебби Харри — Десять песен эпохи клуба «CBGB»

Debbie Harry   1981   Photo by Hans Rudolf Giger

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Сегодня день рождения Дебби Харри - знатной американской певицы и актрисы, легко порхающей с заплёванных сцен панковских клубов под свет дискотечных шаров Studio 54, и покорившей сердца таких разных персонажей, как Энди Уорхол, Ханс Гигер, Игги Поп, Джон Уотерс и Питер Гринуэй.

Когда-то Дебби по просьбе журнала Rolling Stone составила десятку своих любимых песен золотой эры нью-йоркского панка, заметив при этом: «на самом деле я не думаю, что есть такая вещь, как панк-рок. Эти песни лучше всего описывают не музыку, а время. Время, когда все группы играли в абсолютно разных стилях».

 

Debbie Harry — Top 10 Punk Songs From New York

 

Ramones — I Wanna Be Sedated (1978)

Television — See No Evil (1977)

Johnny Thunders & The Heartbreakers — Chinese Rocks (1977)

Richard Hell & The Voidoids — Blank Generation (1977)

Dead Boys — I Need Lunch (1977)

Suicide — Ghost Rider (1977)

Teenage Jesus and the Jerks — Burning Rubber (1979)

James Chance & The Contortions — Contort Yourself (1979)

The Fast — Comic Books (1977)

Jayne County — If You Don't Wanna Fuck Me Baby, Baby Fuck Off (1977)

Борис Виан. Гедонист с разбитым сердцем

Boris Vian (10 March 1920 — 23 June 1959)

Эксцентричного французского литератора-джазмена в России полюбили по недоразумению. Имя, данное ему культурно-восторженной матерью в честь оперного Годунова, предполагает славянские корни, которых у него в помине не было. На волне белоэмигрантской моды Виана у нас впервые и издали. Контекста, в котором он оказался бы неуместнее, этот любитель дурашливых провокаций не придумал бы для себя и сам.

Его фантазии по части розыгрышей, впрочем, хватало, чтобы сочинять под псевдонимом Вернон Салливан американские, в двух смыслах «чёрные» боевики. Роман «Я приду плюнуть на ваши могилы» (1948) с симпатией живописал расовую месть негроидного метиса WASP'ам. Виана, значившегося переводчиком, судили за оскорбление общественной нравственности — после чего роман быстро продался тиражом 120 000, и это позволило автору пробездельничать несколько лет, ни в чём себе не отказывая.

К безделью же Виан, сын разорившегося фабриканта-миллионера, имел не только детскую привычку, но и настоящий талант.

Работавший за всю свою жизнь только единожды, недолго и явно потехи ради (инженером в «Ассоциации по нормализации», разработчиком ГОСТов!), он был звездой богемного парижского квартала Saint-Germain-des-Prés, презревшим сердечную недостаточность ради любительской игры на трубе, и мастером всяких чудачеств. В кругу друзей, погонявших Виана Восторженным Бизоном, заведено было выбрасывать телефоны в окно, чтобы потом на спор спуститься вниз по шнуру, и подбрасывать в рюмку абсента стеклянные глаза-протезы — образ жизни одарённых мажоров, хорошо схваченный в фильме про мистера Рипли.

Отвращение к классической музыке, привитое Борису педагогами в детстве, когда он водился с маленьким Иегуди Менухиным (Менухины арендовали особняк Вианов), сделало его на всю жизнь энтузиастом свинга, музицировавшим по клубам и гнувшим свою линию в специализированных джазовых журналах.

Отменный цинизм, свойственный золотой молодёжи вообще, демонстрирует роман «Пена дней» (1947), наплевательский по отношению к послевоенной европейской разрухе весёлый фарс о том, как хорошо быть молодыми, здоровыми и богатыми. Впрочем, happy end в «Пене дней» не случается — молодую, здоровую и богатую съедает злокачественный цветок, распустившийся неожиданно в груди, и молодой, здоровый и богатый остаётся безутешным.

Неприметная нотка фатализма звучит в игривой, блестящей каламбурами и прибаутками прозе Виана постоянно. По линии маскировочного оптимизма, вещизма и гедонизма этот изобретатель метафоры цветных стёкол, которыми нужно оборудовать автомобили на случай мелькания неприятных пейзажей за окном, — несомненный дедушка Кристиана Крахта, такого же якобы легкомысленного денди-трагика.

Тайная ранимость виановой натуры стала явной 23 июня 1959 года. Один из романов «Вернона Салливана» экранизировали без разрешения автора, а он пришёл на премьерный показ. Фильм Виану категорически не понравился и из зрительного зала его вынесли с остановившимся сердцем.

Дмитрий Ткачёв