Welcome to Rio Bravo 76

Наши здешние дни - только карманные деньги, гроши, звякающие в пустоте, а где-то есть капитал, с которого надо уметь при жизни получать проценты в виде снов, слёз счастья, далёких гор.

Владимир Набоков, "Дар".

Александр Вертинский. Welcome to the Last Foxtrot

Как-то на одном из «парти´», устроенном моими друзьями по случаю моего приезда, мне пришлось познакомиться с молодой, красивой американкой М. Жена одного из «магнатов» кинопромышленности, богатая избалованная и по-американски «независимая», она положительно не знала, что с собой делать. Актрисой она не была — муж не позволял ей сниматься, и её время не было заполнено ничем, кроме портных, парикмахеров и покупок в магазинах.

Обычно она устраивала у себя «парти´», или её приглашали на них почти ежедневно. Как большинство таких «свободных» американок, она пила с утра до вечера джин и носилась по Голливуду на своей машине, которой правила сама. Ездила она очень смело, чтобы не сказать больше. Однажды сев с ней в машину, я дал себе слово никогда больше этого не делать. Она мчалась, как гонщик на состязаниях.

— Вы когда-нибудь убьётесь, дорогая! — сказал я ей.

М. только рассмеялась.

— Это будет самым лучшим выходом из моего положения.

Однажды ночью, после одного из таких «парти´», она, находясь под сильным влиянием алкоголя, села в машину и разбилась. На другой день её хоронили. Я послал ожерелье из гардений и поехал в «Фенераль бюро», где были назначены похороны.

В большом, похожем на католический собор сводчатом зале собрался весь Голливуд. Артисты, писатели, художники, директора — все, кто был так или иначе связан с деятельностью её мужа, — пришли отдать М. последний долг. Люди разместились на дубовых скамьях и тихо разговаривали, обсуждая происшедшее. Перед нами было что-то вроде сцены иди эстрады, задёрнутой толстой бархатной занавесью.

Минут через десять раздался удар гонга. Занавес раздвинулся, и перед моими глазами предстала… живая покойница! Она сидела, заложив ногу на ногу, на табурете за стойкой бара и держала в руке бокал. Сзади стоял живой бармен и наливал что-то в коктейльницу. Она была причёсана, нарумянена, напудрена, в длинном вечернем платье, с широко открытыми глазами и улыбалась страшной неживой улыбкой.

На шее её было моё ожерелье. Я окаменел от ужаса.

Потом, много позже, мои друзья объяснили мне, что в Америке, когда похоронное бюро берётся за похороны, оно спрашивает родственников: — В каком виде вы хотели бы видеть покойницу в последний раз? Если женщина была хозяйкой, её показывают в домашней обстановке, если она была хорошей матерью и любила детей — в детской и т. д. В данном случае киномагнат, привыкший видеть свою жену всегда за стойкой бара, хотел, чтобы именно в таком виде предстала она перед ним в последний раз.

Была мёртвая тишина. Я слышал, как стучит моё сердце. И… И вдруг с хор полились звуки музыки. Оркестр, приглашённый из её любимого ресторана, играл любимые вещи покойницы. Сперва «Очи чёрные», потом «Две гитары» и, наконец, фокстроты. Я был близок к сумасшествию. Через несколько минут появились лакеи, которые разносили гостям на подносах её любимый коктейль и сандвичи.

— Танцуйте, танцуйте! — истерически выкрикивал её муж. — Она так любила танцы!

Это было уже чересчур. Мои нервы больше не могли выдержать. Я выскочил из зала и побежал прочь.

Александр Вертинский, «Четверть века без Родины»

Микки Рурк. Аплодисменты малиновых дней

Mickey Rourke   Barfly   1987

Дверь в комнату отворилась, и вошел Джек Бледсоу. Чёрт подери, это был молодой Чинаски! Это был я! У меня ёкнуло в груди. Молодость моя, сука ты эдакая, куда ж ты делась?

Мне захотелось опять превратиться в молодого забулдыгу. Я хотел стать Джеком Бледсоу. Но оставался загнанным в угол стариканом, присосавшимся к банке с пивом.

Бледсоу прошествовал к окну, возле которого стоял стол. Поднял искромсанную занавеску. Сделал хук правой — при этом по лицу его скользнула ухмылка. Потом сел за стол, взял ручку и придвинул к себе лист бумаги. Немножко посидел, потом откупорил бутылку, сделал глоток, зажёг сигарету. Включил радио и погрузился в Моцарта.

Эпизод заканчивался тем, что он начал водить ручкой по бумаге…

Джек попал в самую десятку. Он сделал всё так, как оно было — неважно, имело ли это какое-нибудь значение или нет.

Я подошёл к нему и пожал руку.

— Ну что, попал? — спросил он.

— Попал, — ответил я.

Неделю спустя мы поехали на новую съёмочную площадку — на Альварадо. Припарковались за пару кварталов и пошли пешком. Уже издали мы заметили народ, толпящийся вокруг Джекова «роллс-ройса».

— Фотографируют, — сказала Сара.

Джек Бледсоу на капоте своей машины с двумя своими приятелями-мотоциклистами. Когда магниевые вспышки прекратились, все трое рассмеялись и пошли прямо по капоту «роллс-ройса», вальяжно ступая тяжёлыми ботинками. Они позировали, предоставляя возможность снять их со всех точек.

— Боюсь, машине не поздоровится, — заметила Сара.

Тут я увидел Джона Пинчота. Он шёл к нам. На лице его была усталая улыбка.

— Что там за буза, Джон?

— Надо ребят повеселить.

Кто-то из мотоциклистов гикнул. Бледсоу с приятелями спрыгнули с капота. Съёмки кончились. Толпа, смеясь, стала расходиться.

— Смотрите, какие царапины остались, — сказал Джон.

— Красиво отделали тачку. Они что ж, не видят, что делают?

— А им плевать. Они на такие мелочи внимания не обращают.

— Бедная машина, — сказала Сара.

Чтобы заделать повреждения, пришлось потратить шесть тысяч баксов.

Чарльз Буковски  «Голливуд»  1989 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

16 сентября 1952 года родился Микки Рурк

Удо Кир. Вежливая тоска ёжика в тумане

Udo Kier   Photo by Ashlea Wessel

Нездешний и печальный, как ёжик в тумане, с добрым лицом и глазами такими добрыми и такими большими, что на них впору надевать лифчик, чем-то похожий на советского актёра Владимира Коренева (человека-амфибию), но, конечно же, гораздо более симпатичный, Удо Кир в каждой из своих киноработ обязательно заканчивает очень плохо.

Герои его будто наделены предчувствием неизбежного своего поражения, и поэтому более грустны, чем инфернальны. Немыслимые злодейства свои они совершают как бы говоря: «извините, так надо». Ничего не поделаешь, работа такая! Вежливая экзистенциальная тоска заключена в каждом их движении... Наблюдая их всегда ужасные смерти на потребу обывательскому чувству справедливости, понимаешь, что и победа вселенского добра — вовсе не такая бесспорная вещь, какой представляется.

Товарищ У

Жан Бодрийяр. В поисках совершенной пустоты

Jeanloup Sieff   Death Valley / Vallée de la Mort   1977

В американских пустынях не существует ничего более странного, чем сочетание свободных одежд, медленных ритмов, оазисов - сочетания, присущего коренным культурам этих пустынь. Всё человеческое здесь - искусственно. Фенанс Крик - это оазис искусственного климата. Но нет ничего прекраснее этой искусственной свежести в самом пекле, искусственной скорости в самом средоточии природного пространства, электрического света средь бела дня или искусственной практики игры в затерянных казино.

Райнер Бунхам прав: долина Смерти и Лас Вегас неотделимы друг от друга, и необходимо одновременно принимать как ненарушаемую длительность, так и самую безрассудную сиюминутность. Существует таинственное родство между бесплодностью пространств и бесплодностью игры, между бесплодностью скорости и бесплодностью трат. В этом агрессивном и наэлектризованном синтезе заключена оригинальность пустынь Запада.

То же самое относится и ко всей стране: необходимо принимать всё вместе, ибо именно это столкновение противоположностей составляет иллюминационную, увеселительную сторону американского образа жизни - точно так же, как всё в пустыне является частью магии пустыни. Если вы будете рассматривать всё это общество в нюансах морального, эстетического или критического суждения о нём, то вы уничтожите его оригинальность, вытекающую из вызова суждению и удивительного смешения противоположных эффектов.

Уклоняясь от такого смешения и такой чрезмерности, вы просто избегаете вызова, который это общество вам бросает. Сила контрастов, неразличимость положительных и отрицательных эффектов, столкновение рас, технологий, моделей, бесконечное кружение симулякров и образов - всё это здесь таково, что вы должны принимать их как элементы сновидения в самой непостижимой последовательности, вы должны превратить это движение в неопровержимый и основополагающий факт.

Различия, проводимые за пределами Америки, в принципе не имеют здесь смысла. Бесполезно выделять черты американской цивилизации, на самом деле зачастую значительно превосходящей нашу (страну «высокой культуры») и в то же время утверждать, что это варвары. Бесполезно противопоставлять долину Смерти как возвышенный природный феномен и Лас Вегас как омерзительное явление культуры. Ибо первое - скрытая сторона второго, и они, по разные стороны пустыни, соответствуют друг другу как апогей проституции и зрелища апогею тайны и тишины.

Именно благодаря этому долина Смерти несёт в себе что-то таинственное. Это иная красота, иная нежели та, которую являют пустыни Юты и Калифорнии вместе взятые, это красота возвышенная. Дымка чудовищной жары, которая её окутывает, инверсированная (ниже уровня моря) глубина, подводный характер этого пейзажа с соляными озёрами и mudhills, кольцо высоких гор, которые придают этой картине вид замкнутого святилища, - место инициации, образованное земными провалами и очерченное лимбами, играющими всеми цветами спектра.

Что меня всегда поражало, так это зыбкость аллеи Мёртвых, её пастельные цвета, её окаменевший покров, туманная фантасмагория её тёмно-красных пород. Ничего унылого и болезненного: трансверберация, где всё осязаемо, кристальная прозрачность воздуха, кристальная чистота света, корпускулярная аура цвета, полная экстраверсия тела среди жары. Участок какой-то другой планеты (во всяком случае, место, куда не ступала нога человека), предлагающий иную, более глубокую темпоральность, по которой вы скользите как по тяжёлой воде.

Сознание, рассудок, само чувство принадлежности роду человеческому притупляются перед этим чистым, нетронутым знаком, которому 180 миллионов лет, и неумолимой загадкой нашего собственного существования. Это единственное место, где одновременно с цветовым спектром можно было бы воскресить спектр нечеловеческих метаморфоз, предварявших наше появление, этапы нашего последовательного развития: минералы, растительность, соляная пустыня, песчаные дюны, камни, руда, свет, тепло - всё то, чем могла быть земля, все нечеловеческие формы развития, пройденные землёй, объединённые в одном антологическом видении.

Пустыня - это естественное расширение внутренней тишины тела. Если язык, техника, сооружения человека - суть распространение его конструктивных способностей, то только пустыня есть распространение его способности к отсутствию, идеальный образ его исчезнувшей формы. Покидая Мохав, говорит Бунхам, по крайней мере на протяжении пятнадцати миль возникают сложности с адаптацией. Глаз не может сфокусироваться на близких объектах. Он больше не может полностью концентрироваться на вещах, и привлекающие внимание природные объекты или постройки, возведённые человеком, кажутся ему только досадными препятствиями, преграждающими путь взгляду.

После возвращения из пустыни глаз вновь принимается искать ту совершенную пустоту, он только и может, что представлять себе пустыню сквозь обжитые пространства и всевозможные пейзажи. Сильное отвыкание, которое никогда не бывает полным. Отодвиньте от меня всякую субстанцию... Но пустыня это нечто иное, нежели пространство, освобождённое от всякой субстанции. Она подобна тишине, которая не просто отсутствие звуков. Нет необходимости закрывать глаза, чтобы её услышать. Ибо это также и тишина времени.

Здесь, в долине Смерти, присутствует и момент определённой кинематографии. Ибо вся её таинственная геология также представляет собой сценарий. Американская пустыня - это драматургия необычная, совершенно не театральная, в отличие от каких-нибудь альпийских уголков, и не такая сентиментальная, как лес или деревня. Не выветренная и однообразная, как освещённая луной австралийская пустыня. Не мистическая, как пустыни Ислама.

Jeanloup Sieff   Death Valley / Vallée de la Mort   1977

Американская пустыня наполнена чисто геологическим драматизмом, соединяющим в себе наиболее острые и наиболее гибкие формы с формами подводными, самыми мягкими и самыми нежными: вся изменчивость земной коры дана там в синтезе, в неожиданном ракурсе. Всё понимание земли и её элементов собрано здесь, в зрелище, не имеющем себе равных: в зрелище геологического сверхпроизводства. Не только кино создало для нас кинематографическое видение пустыни, сама природа, задолго до людей, преуспела здесь в создании своего самого прекрасного спецэффекта.

Бесполезно пытаться лишить пустыню её киногеничности, чтобы сохранить её первоначальное качество - двойное экспонирование здесь всеобъемлюще и непрерывно. Индейцы, mesas, каньоны, небеса - всё поглотило кино. И тем не менее, это наиболее захватывающее зрелище в мире. Следует ли предпочесть ему «аутентичные» пустыни и затерянные оазисы? Для нас, людей современных и сверхсовременных, как и для Бодлера, который смог уловить в искусстве тайну истинной современности, захватывающим является только естественное зрелище, которое в одно и то же время обнаруживает как наиболее волнующую глубину, так и тотальную симуляцию этой глубины.

То же и здесь, где глубина времени открывается в глубине кадра (кинематографического). Долина Памятников - это геология земли, это индейский мавзолей и кинокамера Джона Форда. Это эрозия, это массовое истребление, но вместе с тем это тревелинг и аудиовизуальный ряд. Первое, второе и третье соединены в одном видении, которое нам здесь дано. И каждый этап незаметно завершает предыдущий.

Уничтожение индейцев нарушает естественный космологический ритм здешних пейзажей, с которыми на протяжении тысячелетий было связано их магическое существование. Вместе с пионерами цивилизации на смену крайне медленному процессу пришёл процесс неизмеримо более быстрый. Пятьюдесятью годами позже он сменится кинематографическим тревелингом, который ещё ускорит этот процесс и некоторым образом остановит исчезновение индейцев, воскрешая их как статистов.

Таким образом, этот пейзаж оказывается своего рода хранителем всех геологических и антропологических событий, вплоть до самых недавних. Отсюда и та особенная сценография пустынь Запада, заключающаяся в том, что они соединяют в себе древнейшие иероглифы, ярчайшую светоносность и самую бесконечную поверхностность.

Цвет здесь распадается на мельчайшие частицы и оторван от субстанции, преломлен в воздухе и скользит по поверхности вещей - отсюда и впечатление призрачности (ghostly), и в то же время затуманенности, полупрозрачности, спокойствия и оттенённости пейзажей. Отсюда эффект миража, и вдобавок миража времени, столь близкого к полной иллюзии.

Камни, пески, кристаллы, кактусы - всё это вечно и вместе с тем эфемерно, нереально и оторвано от своих субстанций. Растительность скудна, но каждой весной она чудесным образом расцветает. Зато свет субстанциален, распылён в воздухе, именно он сообщает всем цветам тот характерный пастельный оттенок, который подобает развоплощению, отделению души от тела.

В этом смысле можно говорить об абстрактности пустыни, об органическом освобождении, об обратной стороне низменного перехода тела к телесному небытию. Иссушенная, сияющая фаза смерти, где завершается разложение тела. Пустыня находится по ту сторону этой проклятой фазы гниения, этой влажной фазы тела, этой органической фазы природы.

Пустыня - возвышенная форма, отстраняющая всякую социальность, всякую сентиментальность, всякую сексуальность. Слово, пусть даже ободряющее - здесь всегда неуместно. Нежности не имеют смысла, если только женщина сама не опустошена охватившим её на мгновение животным состоянием, когда плотское желание сочетается с безводной развоплощённостью.

Но ничто не сравнится с тем, когда на долину Смерти и на веранду перед дюнами, на бесплотные прозрачные кресла мотеля в молчании спускается ночь. Жара при этом не спадает, просто наступает ночь, разрываемая автомобильными фарами. Тишина неслыханная, или, наоборот, она вся слышима. Это не тишина холода или наготы, не тишина отсутствия жизни - это тишина теплоты всего простирающегося перед нами на сотни миль неорганического пространства, тишина лёгкого ветра, стелящегося по поверхности солоноватой грязи Бадватер, ветра, ласкающего металлоносные пласты на Телефон Пик.

Внутренняя тишина самой аллеи, тишина подводной эрозии - ниже уровня течения времени, как и ниже уровня моря. Здесь нет движения животных, здесь ничто не спит, ничто не разговаривает во сне; каждый вечер земля погружается здесь в абсолютно спокойные сумерки, в темноту своего щёлочного зачатия, в счастливую низину своего детства.

Жан Бодрийяр, «Америка» 1986 г.

Jeanloup Sieff   Death Valley / Vallée de la Mort   1977

Атомный апостол. Крах полковника Петрушенко

Billy Childish - Man Fetching the Body of Toni Kurz, 2011

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Александр Невзоров ― Я долго искал самый идиотический, с моей точки зрения, поступок человека. Так вышло, что я нашёл в результате себя самого. И поступок самый идиотический по праву принадлежит мне. Я спускался в подземную полость, образовавшуюся в результате подземного ядерного взрыва. Хочу сказать, что судьба остальных участников этого сошествия сложилась счастливо, она сложилась удачно. Все умерли ещё до «Крымнаша».

Автором идеи был депутат Верховного совета СССР полковник Петрушенко ― безумец, лысый фанат советской ядерной программы, такой апостол бомбы. Это, конечно, был провинциальный замполит из далёкого гарнизона, но он заставлял дрожать маршалов, министры залезали под стол, если в кабинет входил Петрушенко. И у него была мечта. Он считал, что подземные ядерные взрывы позволят в ближайшем будущем переселить половину населения СССР в подземные города, созданные тысячами этих взрывов, и что людей там можно будет надёжно изолировать от американского влияния, от американской же бомбардировки, от джинсов, жвачки, гей-парадов и другого разложения.

И он меня тогда на голубом глазу, наверное, месяц яростно уверял, что там нет никакой радиации. Он, кстати, звал туда прогуляться Горбачёва Михаила Сергеевича. На правах депутата Верховного Совета СССР он имел возможность добраться до тела генсека. Михаил Сергеевич, злоупотребив служебным положением, сообщил полковнику Петрушенко, что он идиот. А я не стал, да и азартно очень было.

Полковник действительно собрал экспедицию к центру земли, в эту полость. Кого-то силой туда назначили, какого-то бедного генерала, кто-то сам вызвался, как некоторые идиоты (ну, идиотов в России всегда хватало). Но самое прекрасное было, что отряд спускается чёрт знает куда, все разбирают резиновые бахилы, маски, проверяют фонарики на касках. Больше всех шумит, проверяет и примеряет полковник Петрушенко.

И вот когда мы спустились и прошли два километра, я устроил перекличку. Ребята, полная темнота, чернота. Это дичайшая ситуация: «Такой-то, такой-то… Полковник Петрушенко!». Молчание. Он успел каким-то образом свалить по пути, такой вот совковый патриот и, конечно, великий хитрец. Он имел, наверное, чертёж штольни, аккуратно отстал от группы и бочком-бочком на воздух. Либо на первом километре стояли какие-то вагонетки. Петрушенко — человек прыткий, мог запрыгнуть, отсидеться в вагонетке, а когда группа ушла за поворот — всё-таки советский замполит, подготовка хорошая — бежать может.

Я его с тех пор, кстати, больше не видел. До него было не дозвониться ни по спецсвязи, ни по городскому. Только когда после Чечни меня вызвали к Грачёву в Минобороны, я увидел в коридоре знакомую лысину. Но лысина услышала мой голос. Я призывно заорал: «О! Николай Семёнович!» — и лысина припустила с адской скоростью, оставляя светящийся, дымящийся след как комета. Вот такие удивительные были тогда события. И удивительна была моя глупость.

Фрагмент программы «Невзоровские среды», 18 августа 2021 г.   Радио «Эхо Москвы»

Читать оригинал

Charles Robert Watts (2 June 1941 — 24 August 2021)

Charlie Watts   1977   Photo by Herb Ritts

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

Если бы не Чарли, я бы никогда не пошёл дальше — вширь и в рост. Первое, что касается Чарли, — это какой у него «вкусный» бит. Он играет очень-очень по‑своему, с массой тонкостей.

Посмотрите на размеры его установки — смех один, если сравнить, с чем сегодня работает большинство ударников. Восседают за своими несусветными барабанными батареями как за крепостной стеной. Чарли делает всё, что надо, одним своим классическим комплектом. Всё так непритязательно, а потом начинаешь слушать его, и он бьет наповал, без осечек.

Люблю следить за его ногой через плексиглас — даже если мне его не слышно, я могу играть по тому, что вижу. На хай-хэте вообще‑то принято играть в каждую долю. Чарли хэт не трогает, только задирает к нему палочку. Делает движение ударить и осекается. Из-за этого малому барабану достается весь звук, ничто не дребезжит фоном. Если за этим наблюдать, можно сердечную аритмию заработать.

Он совершает целое движение, в котором абсолютно нет нужды. От этого размер притормаживает, потому что ему нужно сделать лишнее усилие. Так что частично ощущение расслабленности от игры Чарли объясняется этим необязательным махом каждые две доли. Это очень нелегко провернуть — остановить катящийся бит на одну только долю и потом впрыгнуть обратно.

Дело ещё в его строении, в том, через какое место тела он пропускает ритм. У каждого ударника собственный почерк в том, что касается зазора между хэтом и малым барабаном. Чарли опережает с хэтом и очень тянет с малым. И то, как он растягивает ритм и что мы поверх этого творим, есть секрет роллинговского звука.

Чарли в сущности джазовый барабанщик, откуда следует, что и остальной бэнд есть в каком‑то смысле джазовый ансамбль. И он в одной категории с лучшими: Элвином Джонсом, Филли Джо Джонсом. Он держит пульс, чувствует себя в нём раскованно и работает очень экономно.

Поскольку он поиграл на свадьбах и бар-мицвах, он, если хочет, умеет делать «эффектно». И я приохотился играть с таким парнем. Сорок лет прошло, и мы с Чарли спаялись больше, чем можно передать словами, и даже, наверное, больше, чем мы сами осознаем.

Кит Ричардс,  «Life»

Шарунас Бартас — Аскет, пришедший с холода

Katerina Golubeva   «Trois Jours» (1991)   Film by Sharunas Bartas

«A Casa» (1997)   Film by Sharunas Bartas

Leos Carax   «A Casa» (1997)   Film by Sharunas Bartas

«Freedom» (2000)   Film by Sharunas Bartas

Sharunas Bartas   «Eastern Drift» (2010)

Ina Marija Bartaité   «Peace to Us in Our Dreams» (2015)

«Peace to Us in Our Dreams» (2015)   Film by Sharunas Bartas

Vanessa Paradis   «Frost» (2017)   Film by Sharunas Bartas

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

 — Что вы думаете о творчестве Шарунаса Бартаса?

— Здесь я должен с горечью сказать, что я не люблю режиссуру Шарунаса Бартаса, хотя, наверное (ну не могут же столько народу ошибаться), признаю его талант. Мне не нравились его ранние картины — в частности, «Нас мало». Мне не понравился фильм «Иней», сравнительно недавний.

Шарунас Бартас — аскетический режиссёр, человек трагической судьбы, который не ищет славы, который ищет профессиональной реализации, который хочет добиться в искусстве, чтобы у него получилось то, что он хочет. И он готов на это идти и любой ценой этого добиваться.

Я такую аскезу в режиссуре очень уважаю и по-человечески склонен всегда этому сочувствовать. Он меня восхищает именно как человек. Но смотреть это кино я совершенно не могу. И мне очень стыдно, что даже фильм «Иней», снятый вроде бы на военном материале, и вроде бы должный быть таким динамичным, мне показался скучным.

Прости Господи, мне очень стыдно. Я, наверное, ничего не понимаю. Мне проще сказать, что я ничего не понимаю, чем врать, что мне нравится такое кино. Шарунас Бартас — аскет, служащий своему искусству. Но его искусство для меня совершенно неприемлемо. Хотя, может быть, есть люди, которым оно представляется образцом философской глубины. По-моему, оно лишено динамики. А динамика для меня очень важная вещь.

Дмитрий Быков     Программа «Один»     Радио «Эхо Москвы»     20 августа 2021 г.

Roman Polanski, 1972. Photo by Horst Tappe

Все мои выходки, моя дикость и сила порождены чувством удивления перед самой жизнью. В основе моей работы, моих фантазий лежит желание сделать приятное, развлечь, поразить, насмешить людей. Мне нравится валять дурака, расхаживать по всемирной сцене. Если бы я мог прожить жизнь заново, то уделил бы больше времени игре и меньше режиссуре.

Но сожалеть о прошлом столь же абсурдно, как и строить планы на будущее. Отец всегда упрекал меня, что я транжир и не умею организовать свою жизнь. Я не жалею о выброшенных на ветер огромных суммах. Мне претит мысль о том, чтобы умереть с хорошим счетом в банке. Жизнью (и деньгами) нужно наслаждаться.

Однако после смерти Шэрон (хотя внешне может показаться, что это и не так) я не могу от души наслаждаться жизнью. Я всё ещё изображаю из себя профессионального эстрадного актёра, разыгрываю комические истории, много смеюсь, люблю общество весёлых людей, но в самой глубине души знаю, что дух веселья покинул меня. Я будто тружусь без всякого смысла. Мне кажется, я потерял право на невинность, на чистое наслаждение прелестями жизни. Мне дорого обошлись детская доверчивость и верность друзьям.

Я знаю, многие считают меня злобным, распутным карликом. Мои же друзья и женщины знают, что это не так. Некоторых женщин притягивает дурная слава, многие, особенно после лос-анджелесской истории, стремятся со мной познакомиться. Узнав же, что я не таков, как им расписывали, они испытывают разочарование. Обо мне так часто говорили неточно, несправедливо или просто лживо, что у тех, кто со мной не знаком, сложилось совершенно превратное представление обо мне.

Роман Полански,  «Roman»,  1984 г.

*     *     *     *     *     *     *     *     *     *

18 августа 1933 года в Париже родился Раймунд Роман Тьерри Либлинг, более известный как Роман Полански